Фридрих Горенштейн – Астрахань - чёрная икра (страница 6)

— Томочка, Сам у себя? — и шепоток, шепоток в розовое ушко с полудрагоценной бирюзой. Движения Антона Савельевича и Томочки балетны. Только что она была хозяйкой медной горы. Теперь же она с Антоном Савельевичем танцует восход солнца. Радость от прибытия к Ивану Андреевичу такого дорогого гостя, которого Иван Андреевич уже давно дожидается. Но придётся подождать ещё чуть-чуть, поскольку как раз в данный момент Иван Андреевич немножко занят.

Я жду не на твёрдом стуле рядового посетителя, а в кожаном кресле возле секретарского стола, непосредственно в сфере воздействия Томочкиных духов «Кармен». По-моему, я точно угадал запах. У меня была знакомая официантка, с которой я некоторое время состоял в близких отношениях. Кажется, туалет у неё с Томочкой общий. Чем-то они друг друга напоминают, как напоминали чем-то друг друга во времена мадам Помпадур молодые парижские модистки.

Астраханская секретарша-модисточка наливает мне из сифона в высокий, расширяющийся кверху стакан колючей воды. Вода очень вкусная, сразу проясняет затуманенную жарой и новыми впечатлениями голову. Крестовникову она выпить не предлагает, и он почему-то стоит. Мне неудобно пить эту истинно живую, целебную воду, сидя в кресле, и при этом созерцать пребывающего в стоячем положении Крестовникова, которому, уверен, тоже хочется пить. Но не знаю, что делать. Можно, конечно, в виде шутки взять самому сифон, наполнить другой стакан (их несколько на столе) и подать со смехом и каламбуром Крестовникову. Но не вмешательство ли это будет с моей стороны во внутренние дела Астраханского облпотребсоюза, не напорчу ли я Крестовникову, как Дон Кихот выпоротому молодому пастушку? Лучше уж пусть Крестовников потерпит. Раз терпит, значит, ему виднее.

Пока так рассуждаю, раздаётся трамвайный звонок. Новые движения, новые ритмы со стороны Томочки и Крестовникова. Вот почему Антон Савельевич стоял и не пил газировки. Свой человек, сам бы себе налил из сифона. Но вдруг этот небесный трамвайный сигнал застал бы его на глотке и к тому же сидящим? А это потерянные доли секунды. Распахивается дверь. Сам хан на пороге. Даже странно, что во время свадьбы у Марины Сергеевны он был заслонён другими вельможами. Здесь он владеет жизнью и смертью. Я не удивился бы, если бы он мощным взмахом поднял красавицу Томочку и бросил бы её за борт, в набежавшую волну. Впрочем, если не эту, то подобную картину мне ещё предстоит увидеть в заповеднике, на борту флагманской яхты, среди плещущих волжско-каспийских волн.

Начальство здесь, безусловно, ханское. А какое начальство может быть в Азии? Степан Тимофеевич (Стенька) Разин (Разья) тоже был ханом с башкирским ножом и персидскими коврами. Думаю, кстати, что в наше время Стенька Разин вполне мог бы возглавлять Астраханский облпотребсоюз. В этой должности есть какая-то крупица местной партизанщины, какой-то «простор речной волны». А вот для партгубернаторства, тем более для политбюро Разин при всех своих заслугах не подходит. Чего-то в нём не хватает. Сделан из партийного материала, но с брачком. Некое отверстие не так просверлено, чтоб на главном стержне наглухо закрепить. Годен для тыловой работы в собственной и вражеской среде. Таков и Василий Иванович. (Чапаев.) Таков и Иван Андреевич.

Иван Андреевич взмахом приглашает меня в свой кабинет. Этим же взмахом Антон Савельевич оставлен в приёмной. Между мной и Иваном Андреевичем состоялась дружеская беседа. Во время этой беседы я играю роль интеллигента-вундеркинда, которому, как уважаемому шуту, позволено кое-что лишнее.

На стене висит большая подробная карта устья Волги и части Каспия. Обычным гражданам, даже местным жителям, туда вход закрыт.

— Рыба же должна где-нибудь спокойно жить, — говорит Иван Андреевич, — а их только пусти. Не то что рыбу — Каспийское море вычерпают.

Кабинет у Ивана Андреевича — высшей категории. Все предметы, от несгораемого сейфа до чернильного прибора, первосортны. Все, кроме дешёвеньких женских бус из органического стекла — пластиглаза. Женских бус на письменном столе. Я невольно задерживаю на них взгляд, но тут же перевожу его на портреты. Ленин, правящий в данный момент страной Соратник[9] и Киров. Портреты Кирова в советских учреждениях нечасты ещё со времён его кончины в коридоре Смольного института. Но насчёт Кирова Иван Андреевич объяснил мне, что тот сыграл важную роль во время борьбы с контрреволюцией в Астрахани. Замечу от себя: Сталин тогда находился повыше Кирова, в четырёхстах шестидесяти трёх верстах вверх по фарватеру Волги, а именно в Царицыне. Но об этом я Ивану Андреевичу не сказал, об этом я смолчал. Чёрт его знает, как щёлкнет в голове у Ивана Андреевича рискованное упоминание взаимосвязи будущего вождя всея Руси и вождя Астрахани в период гражданской войны. Я смолчал и правильно сделал. С начальником, князем ли, ханом ли лучше всего беседовать, слушая, что он говорит. А Иван Андреевич оказался человеком внимательным, рассказал о дешёвых бусах на своём письменном столе. Заметил мой взгляд, который я хотел утаить. Всё-таки хоть и дешёвый, да предмет женского туалета, а в кабинете ещё одна, задняя, дверь имеется. Кто его знает, может, какая-нибудь уборщица здесь побывала, пока я газировку пил. Начальники иногда уборщиц любят, особенно молодых, деревенских, ещё ими же, начальниками, не испорченных. Только я так подумал, как Иван Андреевич сграбастал со стола своими толстыми загорелыми пальцами дешёвые бусы, которые вполне могли бы украшать детскую шею шестнадцатилетней крестьяночки, шею- стебелёк одуванчика с белокурой головкой. В том, как Иван Андреевич сграбастал бусы, была эротика садизма, самодержавная власть хана-насильника.

— Вас, я вижу, эти бусы заинтересовали? — спросил Иван Андреевич, держа бусы на широкой ладони. Так он держал бы невесомую девочку. Держал бы перед тем, как уложить её… куда? Здесь, пожалуй, некуда… Ну и мысли, ну и мысли, ну и мысли.

Совершенно пристыженный своими неприличными мыслями и тем, что Иван Андреевич их разгадал и обходится с ними просто и ясно, по-мужски, тогда как я веду себя подобно нашкодившему подростку, совершенно всем этим введённый в неловкость, я нечто неразборчивое промямлил.

— Пойдёмте, — сказал Иван Андреевич, и мы вышли в те самые задние двери.

За дверьми была ещё одна, довольно просторная комната, но обставленная не по-деловому, а явно для отдыха. Было очень прохладно, работал кондиционер, дышалось легко. Слышались лёгкие шлепки воды: видно, за белой, санитарно-стерильного цвета дверью располагались душ и туалет. На обеденном круглом столе — хрустальная ваза с разнообразными высококачественными фруктами: яблоки, айва, сливы, груши. Поперёк, как бы завершая натюрморт, большая красивая кисть розового винограда.

— Хотите вина?

Открыл финский холодильник, вынул бутылку белого, точнее, золотисто-соломенного вина. Кахетинское вино — «Тибаани». Я пил такое вино у Марины Сергеевны. Терпкое, с привкусом виноградной косточки. Утоляет жажду и объясняет нам причины наших заблуждений. Мы выпили с Иваном Андреевичем по бокалу, потом по второму и немножко, ненадолго сблизились. Тогда Иван Андреевич опять взял в руку женские бусы и начал мне объяснять. Признаюсь, первые фразы я пропустил, поскольку рассматривал широкую мягкую тахту, безусловно, не скрипучую. На такой тахте долго можно лежать без сна. Меня ко сну как раз располагает неудобная постель, на которой, кроме как спать, ничего делать нельзя. Ни понежиться телесно, ни понежиться умственно, то есть поразмышлять.

— Так вот, — говорил Иван Андреевич, — женские бусы из органического стекла изготовлены собственными силами в своих мастерских. В наши обязанности ведь входит не только заготовка продуктов сельского хозяйства и рыболовства, но и снабжение тружеников области из рыболовецких колхозов, из огороднических хозяйств, с бахчеводства разнообразным ассортиментом товаров. Кое-что решили своими силами. Думаем, зачем нам оплачивать перевозки из Москвы или из Горького. Вот бусы женские, — он взял их, теперь уж потерявшие влекущий, волнующий смысл, никчёмный, пустяковый предмет мелкой кустарщины, — вот бусы начали делать для наших молодых колхозниц. Документов пришлось оформлять целый ворох. Москва утверждала два месяца. А без технической документации на изготовление этих бус нельзя установить цены, без цены нельзя утвердить техдокументацию. Исполком нам справку о цене не выдаёт, поскольку отдел торговли возражает. Им выгодней иногородние бусы издалека, чтоб мы эти бусы покупали и продавали с наценкой колхозницам. И так во всём. Всё изготовляется массово, как трактора. Ничего невозможно утвердить индивидуально. Как будто согласятся, поддержат, а потом начинают с ценой волынить, света белого не увидишь.

Я заскучал, и наблюдательный Иван Андреевич это заметил. (Всё замечает.)

— Возьмите яблочко, — сказал он, — наше, астраханское, — добавил не без гордости, — анисовое. И эти фрукты наши, астраханские. У нас садоводство с давних времён на левом берегу Волги расположено, а бахчеводство поближе к казахской степи. Виноделие у нас не развито, но виноград очень вкусен и целебен, мы его даже для правительственных банкетов отправляем. Вот розовый, сорт «Шасла», — он прикоснулся к красивой кисти в вазе. — А как будто бы такая простая вещь, как горчица. Мы ею всю страну снабжаем. Или красный стручковый астраханский перец. Конечно, главное наше богатство, наше валютное богатство — это рыба, это икра. Мы в этом вопросе свою партийную ответственность перед государством понимаем. Но богатство это не само растёт, оно людьми создаётся. И в данном вопросе ещё у нас много проблем.