Фридрих Горенштейн – Астрахань - чёрная икра (страница 5)

От всех этих рассуждений, навалившихся крайне не вовремя, меня освободил голос Крестовникова.

— Устали? — участливо спросил он, и я очнулся ото сна.

Странная история: обычно снятся образы, а мне приснились мысли. По-прежнему с причала била передаваемая по радио мусульманская музыка. Передо мной на переднем сидении покачивались азиатский затылок шофёра-казаха и европейский затылок Крестовникова. Мы ехали по полустепи, полупустыне мимо какой-то высохшей речушки, обнажившей своё каменное дно. Было ощущение обглоданного хищными птицами, валяющегося в песках скелета.

— Вот он что делает, — обернул Крестовников ко мне своё голубоглазое лицо с мягкой улыбкой под мягким носом.

«Зачем улыбаться в такой момент? — с раздражением от усталости и досады на себя за добровольное путешествие, как мне казалось, в астраханский ад подумал я. — Зачем он улыбается перед лицом этой всеобщей катастрофы… И действительно, зачем я приехал созерцать всё это при моей впечатлительности и болезненности воображения? Лучше уж в очередной раз лежать бы и скучать на гагрских тёплых камнях или рижском прохладном песочке, подсчитывая дни, когда можно будет вернуться и отдохнуть от курортных впечатлений в родной Москве. А от астраханских впечатлений так просто не отдохнёшь, это я уже понимал с первого же получаса пребывания здесь. Тем более впереди ещё вечность — не менее недели».

Мои часы по-прежнему стояли. Я спросил у Крестовникова, который час, и поставил их по местному. С этого момента как-то полегчало. Мы проехали раскалённый мост — это было видно даже без прикосновений к мелькавшему мимо железу — и въехали в Астрахань. Я начал прислушиваться к тому, что говорил Крестовников, и даже переспросил его, о ком идёт речь, кого это Крестовников обвиняет в подобной неприглядности окружающего пейзажа, думая, что имеются конкретные виновники, вовремя не оросившие и не оживившие замученную жарой природу. Оказывается, «он» — среднеазиатский летний антициклон.

— Больше сорока, и давление высокое, — говорил Крестовников, — невольно придёшь в уныние с непривычки. Но мы из вас астраханца сделаем, я это Ивану Андреевичу пообещал, — и опять улыбка под носом.

С этой улыбкой (да есть ли у него вообще рот, да куда же он пищу кладёт, в улыбку, что ли?) Крестовников начал излагать план моего пребывания в Астраханском крае, и план был настолько гостеприимен, так пронизан заботой обо мне, что я тут же начал мысленно упрекать и казнить себя за то, что дурной характер мой позволяет себе такие неблагодарности в адрес этих славных людей и только за то, что личные вкусы мои изнежены черноморско-прибалтийскими курортами. Однако дело здесь, конечно, не в личных вкусах, а в первых впечатлениях.

Оскар Уайльд — кажется, Оскар Уайльд — сказал, что только глупцы не доверяют своим первым впечатлениям[8]. Это, как и многое у Оскара Уайльда, было бы весьма верно, если бы все явления жизни подчинялись парадоксам. Парадокс же более всего плодотворен, когда речь идёт о явлениях отрицательных, доступных анализу жёлчно-сатирическому, который и сам есть отрицание. Здесь свой своего узнаёт. Потому первым отрицательным впечатлениям доверять действительно можно. И к первым своим отрицательным впечатлениям я хотел бы сразу прибавить свои отрицательные итоговые тезисы об Астрахани и её обитателях.

Астрахань — город, умирающий от жажды на берегу Волги. Вода заразная, холерная. Астраханская холера, усиливаемая местными арбузами, томатами и рыбой, вспыхивает регулярно, особенно в конце жаркого лета, и только заслоны из советских автоматчиков, дальних потомков лапотной пехоты Святослава, преграждают путь её кочевым набегам на европейскую Россию, вверх по Волге, через астраханский пролом. Вообще, город, хоть и внутри России, но пограничный, от России ограждённый таможенным осмотром на автовокзалах, железнодорожных вокзалах и речных вокзалах. Однако об этом позже.

Сердца астраханцев закалены охотой и рыболовством. Крови не боятся. Животные тут все маленькие, голодные, выживающие, а не живущие. Особая печаль не от умирания, а от жажды жизни у того, что обречено и наслаждается скупо отпущенными ласками, подобно тому, как тощие котята нежатся у худых рёбер маленькой кошки-матери.

Природа и люди хитрят друг перед другом. Природа даёт поменьше, люди берут побольше. Животные беспомощны в этой игре скупых и нищих. Здесь богатства погребены на дне негуманной природы, находятся под её защитой. Здесь требуется труд, изменяющий не только среду обитания, но и душу трудящегося. Однако это должен быть труд разумный, а не ленивый, изнуряющий, разумное противоборство с разбойными явлениями природы.

Испокон веков разбоен астраханский ветер. Степной, восточный и юго-восточный, в жару летом создаёт в степи вихри с тучей песка и пыли, губит растения и животных. Зимой не менее гибельны бураны. Но и противоположный степному морской ветер — рождённый над Северным Каспием ветер низкого давления — сильно понижает уровень воды в устье Волги, мешая судоходству и рыболовству, а зимой, во время морского промысла, нередко уносит в открытое море льдины с людьми.

Ныне, не отменяя всех этих прелестей, усиливается на Астрахань, на Волгу давление научно-техническое, в узком смысле — гидротехническое, от множества гидростанций, начиная с Куйбышевской. Водолазы рассказывают, какое большое количество рыбы, в том числе и осетровой, разбивается в кровь и погибает у бетонных гидротехнических плотин. Для рыбы, правда, устроены проходы, но ведь рыба газет не читает, как заметил один из моих будущих астраханских друзей, не всякая рыба догадается проход отыскать. А воблу в этом сезоне вялить не пришлось. Погибла почти полностью. В момент нереста гидротехнические станции понизили сильно уровень воды, и на отмелях вобла отложила икру. Потом так же неожиданно (неожиданно для воблы) повысили уровень воды. Вот и нечем закусывать пиво. Даже у браконьера или начальника (что не так уж далеко одно от другого) в данном сезоне с воблой будут перебои. Зато дали побольше электроэнергии, изготовили побольше ракет и усилили ими свои азиатские копыта.

Однако я слишком уж предался жёлчно-сатирическому. Я не верю, что человек ложью живёт. Ко лжи он прибегает лишь по необходимости, и занятие это не такое уж приятное. Для человека без извращений гораздо приятнее правду сказать. А жёлчно-сатирическая правда наиболее доступна и требует наименьших душевных усилий. Конечно, за такую правду в антиплюралистическом обществе можно в тюрьму попасть, а в плюралистическом просто ходить с худым кошельком. Но это всё-таки риск физический, а не духовный. Гораздо тяжелее прорваться к правде доброй, положительной. Есть, конечно, людские характеры и жизненные явления, где положительной правды не найти. Но подобное противоположно и общему замыслу Творца, и элементарной логике всего сущего. Вот в таком постижении жизни Оскар Уайльд не помощник, а первое впечатление ложно. Идти к такой правде надо постепенно, рассматривать всё встречное не спеша и начинать с простого.

Поэтому вернёмся к гостеприимному плану моего пребывания в Астраханском крае, изложенном мне по дороге Антоном Савельевичем Крестовниковым.

— Прежде всего едем на встречу с Иваном Андреевичем, который ждёт вас в Центральном управлении Астраханского облпотребсоюза к двум часам. Потом три-четыре дня вы будете отдыхать в ведомственном профилактории облпотребсоюза на берегу Волги. Потом специально за вами придёт буксир «Плюс», ныне переоборудованный под прогулочное судно, и на этом судне вы отправитесь в устье Волги, в заповедник, где для кратковременного отдыха уже будет находиться Иван Андреевич. В этом уникальном заповеднике, там, где Волга впадает в Каспийское море, вы проведёте ещё три-четыре дня.

Программа была интересной, насыщенной и полной уважения ко мне. Ехали мы уже по городу, который я сейчас описывать не буду, а опишу специально и попозже.

Управление Астраханского облпотребсоюза располагалось на тенистой, в акациях улице. Белая акация, оказывается, распространена в Астрахани не менее, чем в Одессе. На таких тенистых улицах, в таких особняках жили, очевидно, герои многих волжских пьес Александра Николаевича Островского — бытописателя, ищущего правду на путях, противоположных Глебу Успенскому. Архитектура здания пышная, купеческая, в стиле рюс, то есть русском. Впрочем, стиль этот весьма космополитичен и эклектичен, чему способствовали усиливающаяся в конце прошлого века торговля России с Европой и возникновение нового богатого класса из «низших», строящих рядом с дворцами прежней аристократии, рядом со старинными церквами и театрами свои «народные дворцы» аристократии денежной.

Мы вышли из машины и подошли к роскошным — бронза и стекло — входным дверям. Тут же у входа была привинчена к стене медная, начищенная до блеска доска, подобная тем, на которых ранее указывалось, где именно, в каком полуподвале живёт дворник. Ныне на этой самоварной меди по-хозяйски увеличенного размера под государственным гербом сообщалось, что здание принадлежит Центральному управлению астраханского облпотребсоюза.

Шофёр-казах остался внизу, мы же с Антоном Савельевичем поднялись по мраморной лестнице с затейливыми перилами, лестнице того типа, который знаком читателю, если он посещал расположенные в старинных зданиях музеи. Не буду так же подробно описывать быт советского учреждения средней классификации и его устоявшийся ритуал. Он знаком читателю. Дам лишь некоторые конкретные штрихи.