Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 37)

Мари тихо ответила:

– Я это давно знаю, отец. Ты это мне уже рассказывал. Там, в машине, когда мы ехали с твоим братом в Берн. Ты ведь ничего не знал о том, что мать очень боялась газа…

Штудер стоял очень одиноко посреди помещения. Недалеко от него на полу лежал священник. И вахмистр вспомнил о своей квартире на Кирхенфельд: там человечек, который был похож на портного, лежал так же тихо на кушетке и рядом с ним стояла чашка, наполненная чаем с липовым цветом, чаем, который приготовила ему Хеди…

Это не было «Громким делом», думал Штудер. Снова промашка… Во всем были виноваты карты. Не нужно было играть в карты, вяло подумал он. Многое не нужно было делать. К примеру, проявлять инициативу, стремиться играть главную роль, спасать наследство барышни… Добывать миллионы для его далекого родного кантона.

Человек, у которого было так много имен, сидел на подлокотнике, прислонившись к плечу Мари; он сидел, низко наклонившись, и шептал. Но тишина в пустом бараке была настолько глубокой, что можно было слышать каждое слово.

– Ты знаешь, Мари, я хотел отпраздновать Новый год с твоей матерью. Она попросила меня, чтобы я побыл с нею до тех пор, пока она не заснет. Я держал ее руку. Она тогда захотела, чтобы я разложил для нее карты… И опять первым выпал пиковый валет… Потом мы сварили кофе – и она захотела принять снотворное. Я дал ей его. Она сказала, что не хочет в кровать, что она хочет спать в кресле. И я должен держать ее руку до тех пор, пока он не заснет. А потом я должен закрыть газовый кран. Но для этого мне надо было встать на стул. Тут она сказала, что я могу привязать веревку к рычагу и провести ее через замочную скважину. Тогда, она сказала, мне не надо будет тянуться, чтобы закрыть кран. И я не разбужу ее. Я не сориентировался. Я попробовал краны – не забыл ли я закрыть один из них? Снаружи перед дверью я потянул за веревку. И тогда ты, Жозефа, должна была умереть! Я этого не знал…

Молчание. Старик совсем съежился.

– Она, мать, так тебя ждала. Почему ты не приезжал? И Якоб всегда хотел получить температурную кривую. Я ее искала, но не нашла. Мать не ожидала меня. Она уже обула ботинки, она хотела отпраздновать Новый год с подругой. И тут приехала я. Она смеялась и сказала, что как раз сегодня она потеряла свои ключи… Она хотела мне показать, что все еще хранит много вещей в память обо мне – но ящик стола был заперт, тогда я его сломала…

Штудер кивал, кивал… Он предполагал, что имеет дело с очень хорошо продуманным убийством… А это был всего лишь несчастный случай… несчастный случай, которым воспользовался священник. Виновен! Если говорить о вине, то был виноват только священник, который разыгрывал спектакль, с начала до конца! Однако, не было ли безответственностью то, что он дал себя обмануть этой театральной постановкой? Естественно, двойное убийство укладывалось в игру священника. Если верят в двойное убийство, то ищут преступника – как чисто это было сыграно, когда он направил подозрение на себя самого! При этом хорошо зная, что у него есть алиби! Как, должно быть, священник смеялся над «инспектором», как он его называл!

– Знаете, капитан, – сказал Штудер, – тетя Мари, тетя, которая жила в Берне, знала, что человек, с которым она развелась, не был мертв. Ее сестра в Базеле написала ей о температурной кривой… Я прав, старик?

Мужчина кивнул. Потом сказал:

– Мой брат Якоб хотел, чтобы я поехал к Софи. Потому что он хотел получить температурную кривую…

Старик поднялся, вышел вперед. Он встал рядом со Штудером. И начал говорить:

– Высокий суд! Я должен все рассказать… Человек, которого я убил, виноват во всем. Он снова все разбудил, он сообщил моему брату в Париж. Они захотели найти клад – этот человек, священник, обещал моему брату половину наследства. Здесь вокруг лежит много нефти… И скоро, очень скоро, это будет иметь большую ценность, эта нефть. Человек, который здесь лежит, пошел к военному министру, он рассказал это мне сам… Он хотел уничтожить завещание, мое завещание… Поэтому он разбудил меня из пятнадцатилетнего сна… При помощи карт!.. Он не оставил меня в покое в Геривилле – он использовал меня как ясновидца… Простите, высокий суд, я рассказываю беспорядочно. Но я – пожилой человек и моя судьба была трудной. Я только хотел, чтобы моя дочь и моя родина унаследовали мое богатство. Я хотел продолжать спать. Он все разбудил. Он поехал к Софи и рассказал ей, что я еще жив… И он заставил Якоба, моего брата Якоба, отвезти меня в Берн на машине. Она мне угрожала, эта Софи; она говорила, что она хочет все рассказать полиции, чтобы меня арестовали… Но она также плакала, эта Софи. Я хотел поговорить с нею, хотел ее убедить. Я вспомнил про то, что случилось в Базеле, про веревку и дроссельный рычаг. Софи тоже боялась газа. Тогда я притащил для нее кресло в кухню, приготовил кофе – но у меня в кармане была еще бутылочка со снотворными каплями Жозефы… Я накапал его в кофе, много, очень много… Она ничего не заметила, потому что я влил туда еще и вишневку… И тогда я с удовлетворением – я повторяю, это было удовлетворение – влез на стул и укрепил веревку на кране – как в Базеле. И я убил Софи. Она была злой женщиной… Она все высосала из меня… Она ничего не хотела оставить Жозефе… Она хотела меня предать. Высокий Суд! Мой капитан! Мне недолго осталось жить. Я знаю, что Вы любите Мари… И ты тоже, Якоб, – он обратился к Штудеру. – Ты лучше, чем мой брат… Постарайтесь оба, чтобы Мари получила то, что ей принадлежит по праву, и моя родина… Я закончил.

В помещении воцарилось молчание. Тогда Мари встала, приблизилась к отцу и повела его к стулу, на котором она сидела.

– Сядь, отец, – сказала она по-немецки. Старик сел, откинулся назад.

– Инспектор Штюдере, – спросил капитан, – зачем, собственно, я должен был Вас арестовать?

Штудер откашлялся. Потом ответил:

– По двум причинам – священник убежал бы или, по крайней мере, спрятал кассету. Поскольку он заметил, что я его заподозрил. А во-вторых, я хотел спокойно поговорить со стариком в камере.

– Так, – сказал капитан Лартиг. – Ясно. Но Вы должны согласиться, что Вам очень повезло. Если бы я не был обручен с Мари…

– Тогда, – сказал Штудер, – мне пришлось бы туго. Но иногда нужно считаться с факторами, которые нельзя предугадать.

– С факторами, которые нельзя предугадать, – повторил капитан Лартиг. – Как научно Вы выразились!

А Мари приблизилась к вахмистру.

– Мerci, кузен Якоб! – сказала она.

Младший лейтенант, который все еще сидел перед его белыми листами, громко спросил:

– Что я должен записать в протокол?

– Пишите, – сказал капитан Лартиг, – что хотите. Но как я cчитаю, священник прибыл в гарнизон тяжелораненым и здесь умер от ран. Все с этим согласны?

Четыре заседателя, капрал охраны и его четыре легионера молча кивнули.

– Где его похоронить? – спросил капрал охраны. На это ответил вахмистр Штудер.

– Он сам выкопал себе могилу у пробкового дуба, Вы знаете, рядом с красной скалой, похожей на человека…

Капитан согласно кивнул. Потом спросил:

– И еще одно я хотел бы знать. Где дядя Мари? Брокер, у которого она была секретаршей?

Они ходили взад и вперед по проходу между бараками; солнце стояло низко и холодный ветер, который дул со стороны гор, напоминал о том, что еще была зима.

– Я не знаю, – сказал Штудер. – У меня есть только предположение. Вы должны спросить Вашу будущую жену. Вы мне рассказывали, что Мари телеграфировала Вам из Бель-Аббес и попросила денег. Поездка из Бель-Аббес в Гураму не стоит пять тысяч франков, даже если ехать в обход через Фез.

Оба повернулись и вошли в барак, в котором состоялся этот странный суд. Члены суда уже удалились. В кресле сидел старик, а на подлокотнике, прислонившись к отцу, Мари.

– Мари, – спросил капитан, – где твой дядя Якоб?

– Твой вопрос, мой дорогой Луис, – осторожно ответила Мари, – звучит так же серьезно, как в Библии: «Каин, где твой брат Авель?..» Ты не должен быть таким недоверчивым, Луис. Ты послал мне деньги в Бель-Аббес. Однажды вечером я встретила там Якоба Коллера – и я очень тебя прошу больше никогда не называть его моим дядей. Ты ведь знаешь, кузен Якоб, что отец Маттиас сбежал из Берна. После этого мы ничего больше о нем не слышали. У него была копия температурной кривой – тогда ему этого было достаточно. Но Якоб Коллер злился, потому что он знал, что он ничего больше не получит из большого наследства. Он нашел работу в Лионе – а я осталась с моим отцом. И я сопровождала его до Колом-Бешар, отвела его там к коменданту гарнизона; комендант должен был отправить его дальше в Гураму. А также я вызвала туда тебя, кузен Якоб. Нам троим предстояло разоблачить фальшивого священника…

– Фальшивого священника! Что ты говоришь, Мари! – воскликнул капитан Лартиг укоризненно.

– Я говорю, как я это понимаю, – ответила Мари и Штудер подумал: «У этого брака начало не будет идиллией – но со временем они притрутся друг к другу. И очень возможно, что они оба будут очень счастливы». Вслух он сказал:

– Дайте девушке договорить, Лартиг!

– Я не возражаю, Штюдере! Но я обращаю Ваше внимание на то, что я сделал ей только маленький упрек – моя будущая жена не должна разговаривать как героиня бульварного романа… Фальшивого священника! – проворчал он.