Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 20)

Он замолчал, скрестил ноги, температурная кривая слетела с колен и упала рядом со стулом фрау Штудер. Хеди подняла лист.

Штудер стал рассказывать. И во время рассказа ему показалось, как будто хаос стал приходить в порядок. Обозначились черты разных Коллеров: отец Маттиас и тот другой, студент философии, который встречался с Ульрике Нойманн в отеле «У дикаря» в 1903 году… И третий Коллер, по имени Якоб, который уехал с геологом в Марокко в качестве секретаря… Было очень возможно, что второй Коллер, по имени Алоиз Виктор, изменил свое имя. Он боялся разоблачения. Может быть, на его совести была смерть Ульрике Нойманн?

Мозг Штудера работал без труда. Отец Маттиас сознался, что геолог был его братом, – он говорил сводным братом, сводным или нет – отец Маттиас сознался в родстве.

Оставался открытым вопрос: Были ли капрал-ясновидец и геолог одно и то же лицо? Все говорило против этого. Зачем геологу понадобилось менять во второй раз свое имя и выдавать себя за санитара Коллани? И почему швейцарский геолог с курчавой бородой ждал пятнадцать лет, чтобы послать сообщение своей жене в Базель?

Если же предлопожить, что отец Маттиас был умершим геологом Клеманом, он же Коллер Виктор Алоиз и гость отеля «У дикаря», тогда возможно предположить следующее: Молодой студент философии убивает свою возлюбленную. Чтобы ускользнуть от преследования полицией, он изменяет свое имя и свою национальность, и под чужим именем Клеман он приобретает снова швейцарское гражданство. Под новым именем – именем Клеман, он вступает в брак: сначала с Софи в Берне. Но смерть Ульрике Нойманн преследует его. Он признается в этом жене… Софи не глупа – теперь, так как она знает его тайну, она использует это знание, чтобы шантажировать своего мужа.

– Ты можешь себе это представить, Хеди? – спросил Штудер, когда он высказал свою теорию. – Это счастливый брак? Жена знает, что ее супруг – убийца. Она требует денег, потому что Коллер-Клеман хорошо зарабатывает. У нее есть собственный банковский счет. А ночи? Ты можешь себе представить, что они чувствовали по ночам? Ты бы видела квартиру в Герехтигкайтгассе: старый дом, стены которого проросли плесенью. И плесень отравляет души их обоих. Алоиз Виктор не может сказать ни слова, поскольку как только он откроет рот, его тут же одернут: «Замолчи, ты, убийца!» – Как долго может мужчина выдержать такой брак? Один год? Два года? Он отправляется в Марокко. Заключает контракт с братьями Маннесман. Только из-за этого отсутствия брак не был разорван раньше. Ты бы видела обеих сестер – я имею в виду, их фотографии. В квартире в Герехтигкайтгассе монах сегодня утром показал мне фотографии обеих женщин в молодости. Софи – ты знаешь этот тип женщин: закрытая блузка, стоячий воротник с кружевами, подпирающий подбородок. А глаза! Я содрогнулся, а я не очень-то чувствителен, как говорят франко-швейцарцы.

Штудер замолчал. Его жена тихо сидела за столом, перед нею лежал лист – температурная кривая. Фрау Штудер уже давно прекратила вязать, она только время от времени кивала, слушая рассказ мужа.

Раздался бой башенных часов – четыре звонких удара, потом один глухой: час ночи. Зазвучали колокола церквей, колокол на ближайшей школе забренчал торопливо и поверхностно – как ученик, который тараторит стихотворение. И все эти звуки ударились о стекла совсем рядом и потом затихли где-то высоко в темном небе. После этого тишина в комнате стала еще более глубокой.

– Развод, – тихо подытожил Штудер. – Человек больше не мог выдерживать этот брак. Он увидел сестру Жозефу рядом со своей женой. Как это случилось, Хеди? То, что две родные сестры такие разные? Все таки странно, как одна получила все доброе, а другая все злое. Жозефа была хорошей. Коллер-Клеман женился на Жозефе. Он, наконец, почувствовал себя счастливым. И другая этому не помешала. Может, она дала ему возможность откупиться? А потом началась война. Геолог любил свою дочь – но ему надо было зарабатывать деньги. Вероятно, он должен был все еще платить за молчание Софи, поэтому при всем желании он не мог обеспечить Жозефе, второй жене, и своей маленькой дочери беззаботную жизнь. И тут предоставляется случай получить что-то большое.

Братья Маннесман совершили измену – и Коллер-Клеман выдает их. Теперь он может работать на себя. И он это делает. Он находит месторождение нефти. Он услышал о грандиозном проекте: строительстве дороги от Орана через всю пустыню до французских колоний в экваториальной Африке. Для этой дороги будет нужно горючее, много горючего. Он покупает землю… Он вкладывает все свои деньги в эту спекуляцию. И тут он заболевает и попадает в больницу в Фезе…

Спичка вспыхнула – и Штудер снова зажег угасшее Бриссаго.

– Здесь возможны два варианта, – продолжал он. – Во время эпедемии оспы в Фезе Коллеру-Клеману удается достать себе документы санитара Коллани. Тогда Коллани мертв и это геолог вступает в Иностранный Легион. Или второй вариант: геолог рассказал в горячечном бреду санитару Коллани свою историю и передал ему температурную кривую – температурную кривую, которая должна указать место закопанной кассеты. В этом случае опять существуют две возможности: Коллани – это исполнитель завещания геолога, Коллера-Клемана, убийцы и владельца нефтяного месторождения или Коллер-Клеман еще жив и тогда он – это…

– Монах!

– Монах, священник. Совершенно верно, жена.

Фрау Штудер встала, подошла к ночному столику у окна, порылась в лежащих там бумагах и вернулась к обеденному столу. В руке она держала чистый лист бумаги и карандаш. Она положила и то и другое на стол, потом подошла к книжной полке в углу комнаты и взяла там несколько журналов. После этого она снова села за обеденный стол.

Штудер продолжал.

– Тогда Коллани – это действительно Коллани, то есть бывшй санитар. Это первая возможность. Ему было поручено ждать пятнадцать лет. Почему пятнадцать лет?

Потому что через пятнадцать лет вступает в силу закон о сроке давности. Клеман – Коллер решил стать чистым. Убийство Ульрике Нойманн – если это было действительно убийство, у нас пока только предположения – произошло в 1903 году. Вероятно, он думал, что через тридцать лет ему ничего больше не будет грозить. Поскольку, заметь, он – геолог, а не юрист. Если его будут считать мертвым, он может быть уверен, что его наследство, наконец, попадет к его дочери. Потому что он любил свою дочь. И через тридцать лет Софи, которая знает о его убийстве и его прошлом, ничего больше не сможет сделать. Если мы принимаем это версию – но только при условии, что монах не рассказывал мне сказки – тогда Коллер-Клеман мертв. Но после его смерти остался другой Коллер, у которого то же самое имя, как и у Якоба Коллера, его секретаря. Он что-то знает о сокровище, о покупке земельного участка. Этот Коллер исчезает в сентябре из Парижа, а через несколько дней в Геривилле, в богом забытой алжирской деревушке, появляется иностранец.

Почему он туда поехал? – Чтобы поговорить с Коллани. И Коллани, капрал-ясновидец, исчезает. Оба начинают поиск температурной кривой. Коллани отправил ее в Базель. Итак, они едут в Базель. И первая жена умирает. Но они не нашли температурную кривую. Температурную кривую обнаружил полицейский следователь, которого опять занесло. Что они делают? Они арендуют Бьюик и едут в Берн. Может быть, они подумали, что Жозефа отправила температурную кривую своей сестре? Ведь хорошо известно, что если из двух сестер одна злая, другая добрая, то добрая всегда будет под пятой у злой. И в Берне происходит то же, что и в Базеле…

Но есть несколько моментов, которые я еще не могу объяснить: Почему оба убийства, если речь действительно идет об убийствах, были выполнены таким сложным способом? Почему в обоих случаях я нашел разложенные карты с пиковым валетом в левом верхнем углу? Почему священник протер чашку с остатками сомнифена? И, прежде всего: Как попал на чашку первый отпечаток большого пальца из коллекции Розенцвайга? Отпечаток большого пальца со шрамом? А при этом большой палец священника гладкий?

Ты можешь мне возразить, что, когда старый адвокат Розенцвайг сфотографировал отпечаток большого пальца на стакане во Фрайбурге, методы дактилоскопии были очень несовершенными… Да. Но шрам остается шрамом. И у отпечатка большого пальца монаха не было сходства ни с экземпляром Розенцвайга, ни с отпечатком на чашке.

Что из этого следует?.. Надо все расследовать на месте. До сих пор я слышал только истории, сказки; монах, может быть, и говорит правду – но кто мне может поручиться, что монах это не Коллер-Клеман? Отпечаток большого пальца, это тебя не смущает, Хеди?

Фрау Штудер покачала головой. Она выводила буквы на белой бумаге и диктовала сама себе:

E, M, O, Q, H, Z, T…

– Что ты делаешь, Хеди? – спросил Штудер. Жена нетерпеливо махнула рукой. Тогда вахмистр встал и подошел к столу. Он наклонился через плечо жены. Хеди положила белый чистый лист на стол, а температурную кривую закрепила с четырех сторон журналами таким образом, что узкая сторона таблицы оказалась внизу, а линии, соединяющие температурные значения, стали вертикальными. Потом она продлила каждый из этих отрезков линейкой до пересечения с текстом около кривой, так чтобы конец каждого продленного отрезка упирался в букву. После этого она начала переводить указанные на кривой утренние и вечерние значения температуры Клемана Алоиза Виктора в буквы. И наконец получился следующий ряд: