Фридрих Глаузер – Температурная кривая (страница 10)

– Разве их не запирают в десять? – спросил Штудер.

– Нет, только в одиннадцать, из-за моей школы, и часто их забывают вообще запереть. Здесь есть один человек, он живет на первом этаже. Он всегда забывает ключ, живет один и возвращается домой поздно, и если входные ворота заперты, он звонит нам… Поэтому мы оставляем обычно ворота открытыми…

– Хмммм… – пробурчал Штудер. – А что он уронил, фрау Чуми?

– Вот это, – сказала тонкая дама и протянула Штудеру открытую ладонь. На ее поверхности лежалa веревкa, тонкая, свернутая в форме восьмерки, и завязанная узлом в середине. Штудер бросил взгляд на Белого Отца [3], прежде чем взял пальцами находку, а потом снова посмотрел на фигуру с голыми жилистыми икрами… На губах священника была улыбка и ее трудно было определить. Сдержанная… может быть, насмешливая? Нет, не насмешливая – этому противоречило выражение глаз, которые были большие и печальные: серое море, над которым нависли облака – и редко, очень редко солнечный луч играл на поверхности…

Штудер развязал веревку: один ее конец образовывал петлю. Вахмистр встал на табуретку, накинул петлю на входной газовый кран, который перед этим он повернул вертикально, потом передвинул табуретку, чтобы провести веревку поверх газовой трубы до входной двери. Один конец веревки он оставил свисающим… Этот конец он протянул через дыру в деревянной двери, которая осталась после выпавшего замка, вышел в прихожую, и держа левой рукой дверь закрытой, правой рукой он начал плавно тянуть за конец веревки… Через некоторое время он больше не чувствовал сопротивления, он продолжал тянуть до тех пор, пока в руках не оказалась вся веревка вместе с петлей, которую он так тщательно накинул на железный рычаг. И после этого он вернулся в кухню.

Кран газометра образовывал угол 45 градусов.

– Что и следовало доказать, – сказал священник. – Знаете, еще в учебниках по геометрии, по которым мы учились в средней школе, за теоремой всегда следовало доказательство – за теоремой Пифагора, например… Только способ, которым это убийство здесь было совершено, доказать легче, чем доказать теорему Пифагора. Поскольку эта теорема, инспектор, как Вы знаете, не только для учеников и учениц…

«Этот человек говорит, только чтобы говорить. Пустая болтовня, а не теорема!..» – думал про себя Штудер. Ему снова стало холодно, несмотря на плащ. Он застегнул плащ и поднял воротник.

Отец Маттиас продолжал болтать. От теоремы Пифагора он перешел к мальчишеским играм в разбойников, а от этих воспоминаний юности к марокканским Дшишам – так называют, как он пояснил, шайки разбойников у границ большой пустыни – и как он был однажды ими ограблен… И голос его звучал глубоко, как орган.

– Вы можете идти, – Штудер прервал священника и повернулся к даме. – Ваши показания были очень подробными. Вероятно, они будут нам полезны… Я благодарю Вас, фрау Чуми… До свидания, – добавил он по-английски, чтобы показать, что этот язык ему был знаком.

Но такая форма прощания, кажется, не понравилась даме, вероятно, нашедшей ее слишком фамильярной. Она подняла нос кверху и безмолвно покинула квартиру. Внизу было слышно, как она раздраженно что-то говорила, а низкий мужской голос ее успокаивал.

– Это правда, что в одной квартире хорошо слышно, что происходит в другой. Вам так не кажется, отец Маттиас?

Священник встал. Чечия косо сидела на его маленьком черепе. Его глаза были устремлены на широкую грудь Штудера, как будто бы они молча взывали к органу, который считается вместилищем души… Но сердце вахмистра не понимало смысла этого беззвучного призыва.

– Я скоро вернусь, и тогда мы можем идти, – сказал Штудер и оставил священника. Когда он вернулся в сопровождении учительницы танцев, отец Маттиас все еще стоял посреди кухни и выражение его лица было терпеливо-страдающим.

Штудер указал движением головы на мужчину в рясе и спросил:

– Да?

– Да, – произнесла дама, разгоняя с выражением отвращения на лице синее облако дыма, которое поднималось от Бриссаго вахмистра. – Глаза, – добавила дама. – Я полагаю, глаза очень похожи…

– Maa-arci… – сказал Штудер протяжно и дама исчезла.

Молчание в освещенной кухне становилось тягостным, но ни один из мужчин, по-видимому, не имел желания его нарушить. Штудер старательно натягивал свои перчатки – толстые, из серой шерсти. Бриссаго сидела в углу рта и, пожалуй, это она была тому виной, что следующие слова прозвучали не очень внятно:

– Знаете ли Вы, Отец мой, что Вы под подозрением? Дама полагает, что узнала Вас. Фигура похожа, она сказала… И глаза тоже… Вы должны мне неоспоримо доказать, когда Вы вчера покинули Базель – и когда прибыли в Берн… И я вынужден Вас попросить предъявить мне Ваши документы.

Вот так поворот! В глазах старого человека появились слезы! Они побежали по его щекам, не останавливаясь и застревая в седой острой бородке; послышались влажные всхлипывания, звучащие как рыдания, еще и еще… Его правая рука опустилась в глубокий карман рясы, в то время как левая рука придерживала ее конец. Он вытащил носовой платок, который сейчас был очень кстати, лупу, коробку с нюхательным табаком и, наконец, паспорт.

– Maa-arci! – сказал Штудер точно так же протяжно, как перед этим. Но тон был другой. Сейчас в слове звучало извинeние.

– Passport… pass… pasaporto… pour… для… per…

– Что… что это значит? – удивленно спросил Штудер.

Там на трех языках стояло:

– Коллер Макс Вильгельм.

Тут вахмистр Штудер снова снял свои шерстяные перчатки, засунул их в карман, сел на табуретку, вытащил новую записную книжку из нагрудного кармана, не глядя вверх, перелистал паспорт увлажненным указательным пальцем – движением, свойственным каждому полицейскому чиновнику по всей земле, от Кейптауна до Северного полюса и от Бордо до Сан-Франциско, и сказал:

– Сядьте…

Он поднял взгляд вверх, когда услышал, как охнули пружины мягкого кресла, – того самого кресла, в котором до этого навсегда заснула старая женщина…

Но тут предстоящий допрос должен был прерваться: В проеме кухонной двери показался пожилой мужчина, который осведомился на Бернском диалекте, здесь ли еще следователь, он должен сообщить ему нечто важное…

Он говорил много и долго, этот пожилой человек, но то, что он хотел сказать, можно было обобщить в нескольких предложениях:

Когда он возвратился домой поздно вечером, – как он объяснил, он жил на первом этаже, и поэтому было нетрудно догадаться, что речь шла о господине, который всегда забывал свой ключ, – перед домом он увидел стоящую машину. По тротуару взад и вперед прохаживался высокий мужчина. Рассказчик спросил у него, не ждет ли он кого-то, но получил очень невнятный и недовольный ответ. Как раз в это время из дверей дома показался человек небольшого роста, схватил высокого мужчину за руку, втащил его в машину – и захлопнул дверцу… Он, рассказчик – Рюфенахт, Рюфенахт Эрнст – подумал, что это могло бы заинтересовать копов – извините, полицию, эта тощая коза – извините, учительница танцев с первого этажа, ему посоветовала рассказать о том, что он видел. Поэтому он и пришел сюда…

– Maa-arci! – в третий раз проговорил Штудер – на этот раз очень сухо. Но поскольку он был человеком добросовестным, он занес в записную книжку: «Рюфенахт Эрнст, Герехтигкайтгассе 44», так как Рюфенахт Эрнст, как и фрау Чуми, был свидетелем в этом деле.

После того, как Рюфенахт Эрнст удалился, вахмистр подолжал сидеть с отсутствующим видом на своей табуретке перед застеленным клеенкой кухонным столом. На его Бриссаго росла горка пепла, тяжелая давящая тишина воцарилась в комнате. Время от времени ее нарушало легкое стряхивание пепла с сигары. При этом Штудер поглядывал из-под опущенных век на отца Маттиаса, который по паспорту был Коллер, Макс Вильгельм, и тем не менее утверждал, что он является братом умершего геолога. Но имя покойного было Клеман, Клеман, – а не Коллер… Как из соломы получить пшеницу?.. И как из Коллера получить Клемана?..

Двое мужчин: маленький в синем плаще; большой, который ждал перед входной дверью… Старая женщина раскладывает пасьянс в своей одинокой квартире – или просто играет в простенькую игру? Может, она гадает посетителю на картах? Или самой себе? Этот посетитель!.. Маленький, как и священник! И глаза – как у священника!.. По крайней мере, так утверждает фрау Чуми.

Чашку с кофейной гущей и остатком снотворного сполоснули. Когда? Вахмистр обошел квартиру, а когда вернулся в кухню, священник уже сидел в кожаном кресле… Также выглядело подозрительным, что отец Маттиас очень хорошо ориентировался в квартире… Кофе здесь! – Там вишневка! Удивился ли он, что в замочной скважине выломанного замка оказались волокна? – Ничуть! – А потом вдруг внезапно расплакался как ребенок, когда его обвинили в убийстве и попросили его документы…

Внутреннее противоречие! Вот правильное слово!..

Нельзя было отрицать, что человек в белой рясе вызывал у вахмистра недоверие и в то же время доверие. Внутреннее противоречие заключалось в том, что когда он рассказывал – о кардинале Лафигери или о теореме Пифагора – в этом было что-то инфантильное; но если он молчал, в его молчании было нечто недоговоренное… Инфантильность, оторванность от жизни не так трудно было объяснить: миссионер странствовал в течение долгих лет по бескрайним степям, читая проповеди в затерянных поселениях и слушая исповеди… А недоговоренное? Могло это быть хитростью? Не было ли это только результатом смущения – это преувеличенно уверенное поведение в помещении, где было совершено убийство? Может быть, смущение было связано c расказанной невероятной историей о капрале-ясновидце Коллани в Геривилле?..