Фридрих Герштеккер – Мёртвый гость. Сборник рассказов о привидениях (страница 63)
Таким образом, уже первая совместная обеденная трапеза в доме Бантесов протекала в довольно откровенной атмосфере, и тон в этом задал сам господин Бантес, поскольку был мужчиной, который — как он сам любил выражаться — «всегда говорит правду в глаза», чем немало гордился. Как мы видим, коменданту его инкогнито пришлось более чем кстати. Правда, он не собирался играть эту роль вечно.
Но из своей роли ему удалось выйти раньше, чем он догадался об этом сам. Госпожа Бантес — тихая, наблюдательная женщина, которая мало говорила, но много размышляла, — услышав за столом голос Вальдриха, вспомнила его детские черты, сравнила их с мужскими и узнала его. Его очевидное смущение в момент, когда речь зашла о вертопрахе Георге, только подтвердило ее предположения. Но она и словом не обмолвилась ни остальным, ни ему самому о своем открытии. Это было целиком в ее манере: ни одна женщина не была так мало женственна в вопросе болтливости, как она. Она никому не мешала говорить и действовать на свое усмотрение и только слушала, сопоставляла и делала выводы. Поэтому она всегда все знала лучше других в доме и незаметно руководила всеми делами и начинаниями, не тратя лишних слов. Даже такой живой и вспыльчивый старик, как ее муж, который меньше всех хотел подчиняться жене, чаще всего слушался ее, сам того не подозревая. Скрытность Вальдриха показалась ей подозрительной, и она решила втайне обязательно докопаться до ее причины.
В действительности никакой причины не было: Вальдрих просто подыскивал удобный предлог для того, чтобы преподнести своеобразный сюрприз семье. Он был приглашен как-то вечером на чай, но не застал в комнате никого, кроме Фридерики. Она как раз возвратилась из гостей домой и снимала свою шаль. Вальдрих подошел к ней.
— Фрейлейн, — сказал он, — я должен вам выразить благодарность за защиту моего друга Вальдриха.
— Вы его знаете, господин комендант?
— Он часто вспоминал о вас, хотя и не так часто, как вы того заслуживаете.
— Он воспитывался в нашем доме. Это несколько неблагодарно с его стороны, что он, расставшись с нами, так ни разу и не удосужился потом зайти к нам в гости. Как он? Как о нем отзываются?
— Жаловаться не приходится! Кроме вас, на него никто не имеет права жаловаться, фрейлейн.
— Тогда он, конечно же, — хороший человек, потому что я ничего не имею против него.
— Но он все еще остается, насколько мне известно, вашим должником.
— Он мне ничего не должен.
— А мне он говорил о дорожных, деньгах, которые он тогда, перед уходом в армию, истратил на обмундирование, когда опекун отказал ему в этом.
— Я ему дала их тогда, а не одолжила.
— Поэтому за ним теперь только совсем небольшой долг, Туснельда?
Услышав это имя, Фридерика пристально взглянула на коменданта: она словно прозрела — и тут же покраснела, узнав его.
— Этого не может быть! — в радостном удивлении воскликнула она.
— Отчего же, милая Фридерика, если я еще могу вас так называть, — но ах! — прекрасное «ты» я уже не решаюсь произнести; перед вами стоит должник, грешник — простите его! Да, знал бы он раньше то, что знает теперь, он бы уже тысячу раз мог бы вернуться в Хербесхайм!
Сказав это, Вальдрих поцеловал ей руку.
В этот момент вошла госпожа Бантес. Фридерика поспешила ей навстречу: «Вы знаете, маменька, как зовут господина коменданта?»
Лицо госпожи Бантес окрасилось легким румянцем. Мило улыбнувшись, она сказала: «Георг Вальдрих».
— Как, маменька, вы знали это и скрывали? — воскликнула Фридерика, которая все еще не пришла в себя от изумления и теперь сравнивала рослого, крепкого военного в форме с застенчивым мальчиком прежних лет. — Да, действительно, это он. Где же были мои глаза? Вот и шрам над левым глазом, который у него остался от падения с самого большого дерева в саду, с которого он хотел сорвать грушу-лимонку для меня. Вы помните?
— Ах, разве все упомнишь! — сказал Вальдрих, поцеловав руку своей прежней почтенной приемной матери и попросив у нее прощения за то, что с момента своего совершеннолетия ни разу не нанес личного визита к ним.
— Меня нельзя упрекнуть, — оправдывался он, — в черной неблагодарности, так как я всегда с исключительной признательностью вспоминал об этом доме. Еще меньше в этом повинно было мое легкомыслие и равнодушие, так как я сам не понимаю, что меня постоянно удерживало от посещения Хербесхайма.
— Примерно то же, — тихо вставила мать, — что, вероятно, удерживает добрых духов от стремления вернуться в личиночное состояние их человеческого прошлого. Вы были в Хербесхайме сиротой и поэтому чужаком, как все сироты. Этого вы никогда не смогли бы забыть. Вы были ребенком — зависимым и часто грешившим существом. Вас не привязывали никакие милые детские воспоминания к городу, бывшему для вас в большей степени местом, где вас учили, чем родиной. Став свободным человеком — юношей, а затем и мужчиной, — вы потом в любом городе чувствовали себя счастливее, чем могли бы быть у нас.
Вальдрих со слезами на глазах обратился к говорившей: «Ах, вы все такая же милая, кроткая, мудрая мама, как прежде! Вы правы. Хербесхайм мне теперь роднее, чем я ожидал сам, и я согласен, что это стало возможным благодаря отличию моего нынешнего положения от прежнего. Если бы я вернулся раньше! Пусть ваше золотое сердце снова будет для меня открыто как для своего приемного сына».
Госпожа Бантес не успела ничего ответить, поскольку в комнаты ворвался господин Бантес и сразу же направился к столу. Как только Фридерика объяснила ему, кем является их гость, он на мгновение оторопел, но затем вдруг протянул коменданту руку и сказал:
— Добро пожаловать, господин Вальдрих. Я вас помню еще совсем маленьким карапузом, а вы тем временем незаметно выросли, господин Вальдрих, или, пожалуй, даже господин фон Вальдрих и так далее?
— Нет.
— А эта ленточка в петлице? Ничего не значит?
— Лишь то, что я с моей ротой взял вражеское укрепление и сумел удержать его, отбив три-четыре контратаки.
— Сколько жизней это стоило?
— Двенадцать убитых и семнадцать раненых.
— Итак, двадцать девять человек за одну восьмую аршина шелковой ленты. Чертовски дорого князь продает свой товар, который, правда, можно выторговать в любой мелочной лавке за пару крейцеров. Сядем же и выпьем. Фридерика, угости нас! Много взяли трофеев? Как обстоят дела с финансами?
Вальдрих с улыбкой пожал плечами.
— Мы ведь шли в бой не ради трофеев, а ради отечества, чтобы оно не отошло в качестве трофея к французам.
— Ну хорошо, хорошо. Мне нравится такой образ мыслей, и это не так плохо даже при пустом кошельке. А ваш отцовский капиталец, надеюсь, надежно и основательно вложен?
Вальдрих покраснел, но с улыбкой ответил: «Я уверен, что ему уже больше не пропасть».
Мертвый гость
Едва только городок узнал, кто его комендант, как к тому потянулись все его знакомые. Вальдриха буквально растаскивали по гостиным лучших домов — и везде он оказывался блестящим собеседником — остроумным, рассудительным и находчивым, а также прекрасным рассказчиком, умевшим найти общий язык и с ученой публикой, и с почитателями искусства; Вальдрих хорошо рисовал, бойко играл на рояле и флейте, а охотнее всего танцевал, так что дамы и их дочери признавали в нем прекрасного, легкомысленного, но именно поэтому чрезвычайно опасного молодого человека. Что до опасности, то ни одна красотка не могла объяснить, способствовала ли ее увеличению скромность его манер.
Следует заметить, что ни одна красотка и ни одна уродина в городе не проявляли в описанное время никакого интереса к проблеме обольщения кого-либо или кем-либо. Более того, с необычайным усердием старалась каждая уберечь свое сердце. Причину подобного аскетизма никогда бы не уяснил себе тот, кто не жил к Хербесхайме или не изучал его рукописных хроник; и даже уяснив ее, вряд ли кто-нибудь поверил бы в это. Тем не менее, с этой причиной приходилось считаться, несмотря на всю ее маловероятность.
Этот год был, собственно, столетней — радостной или печальной? — годовщиной со дня последнего прихода так называемого «мертвого гостя», которого, по слухам, должны были бояться в первую очередь все невесты города. Никто точно не знал, какое отношение все это имело к «мертвому гостю». Однако по рассказам можно было установить, что это было привидение, появлявшееся в городке Хербесхайм каждые сто лет и жившее в нем от первого и до последнего, четвертого, адвента перед Рождеством.[19] Говорили, что оно никогда не обижало детей, но зато ухаживало буквально за каждой девушкой на выданье, что неизменно заканчивалось тем, что утром их находили в постелях мертвыми и со свернутыми шеями. От всех остальных привидений мира оно отличалось тем, что своими нечистыми делами оно занималось не только в положенный «час духов», то есть ночью — между одиннадцатью и двенадцатью часами, — но также и при свете дня, в человеческом облике. По моде одетое, оно расхаживало якобы среди людей и всюду совало свой нос. У этого духа, говорят, не переводились деньги, и — что самое страшное — если он не находил невесты, то сам начинал играть роль жениха: околдовывал сердца бедных девушек, чтобы потом, вскружив им головы любовным вздором, ночью свернуть бедняжкам шеи.
Никто не смог бы вам ответить, откуда взялась эта легенда. Правда, в церковно-приходской книге упоминались имена трех девиц; внезапно умерших в канун рождества 1720 года. В приводимой рядом глоссе[20] отмечалось: «С вывернутыми шеями, как и сто лет назад. Господи, спаси их бедные души!» Хотя это примечание на полях церковной книги и не могло служить умным людям доказательством, но, в любом случае, оно подтверждало, что всей этой истории не менее ста лет и что, вероятно, за двести лет до того происходило уже нечто подобное, на что и указывала книга. К сожалению, более древних церковных свидетельств не сохранилось. Возможно, они сгорели во время войны за испанское наследство.