Фридрих Герштеккер – Мёртвый гость. Сборник рассказов о привидениях (страница 62)

Вальдрих, участвовавший в двух боях и множестве стычек, имел счастье выйти из них целым и невредимым. Он тешил себя мыслью, что его как национального героя ждет награда в виде исключительно выгодного гражданского поста. Благодаря своей любезности и обширным знаниям он снискал уважение у всех однополчан. Правда, с постом дело продвигалось не так быстро, как он рассчитывал. Еще много оставалось не обеспеченных постами сыновей и родственников тайных советников, председателей и т. д. и т. п., которые сочли более благоразумным послать других на Священную войну, а самим остаться дома; кроме того, они имели перед ним преимущество благородного происхождения, тогда как Вальдрих был выходцем из буржуазной семьи.

Так он и остался обер-лейтенантом, тем более что господин Бантес — его бывший опекун — давно вручил ему жалкие остатки его части отцовского наследства, и она уже была пущена на ветер. Вальдриху, таким образом, пришлось прозябать в гарнизоне: сочинять стихи в караульном помещении и философские трактаты на парадах. Это скрашивало ему скуку до тех пор, пока войска не начали передислокацию, и его рота совершенно неожиданно получила приказ расквартироваться в Хербесхайме.

И вот во главе своей роты — поскольку ротный капитан, богатый барон, был в отпуске — в качестве коменданта он вошел в свой родной городок. О, какие чувства он испытывал при виде двух черных остроконечных колоколен и старой, хорошо знакомой ему серой башни над воротами города! Несколько господ из ратуши доставили сопроводительные письма на постой. Комендант, разумеется, был расквартирован в самом привилегированном — читай: самом богатом — доме города, то есть у Бантесов. Большей услуги весь достопочтенный состав муниципалитета оказать ему и не смог бы. Военнослужащие роты весело разбрелись в разные стороны, поскольку приближалось их любимое обеденное время, а почтенное бюргерство, заблаговременно узнав о постое, подготовилось к приему новых гостей. Вальдрих, знавший обоих господ из ратуши еще с детских лет, обнаружил вдруг, что его совершенно не узнают. Все обращались с ним хотя и почтительно, но как с незнакомцем, и, несмотря на его протесты, сами проводили его к дому фабриканта. Господин Бантес также принял его как чужого и даже сам показал ему его новую, уютную комнату.

«Господин комендант, — сказал господин Бантес, — эту и примыкающую к ней комнаты занимал ваш предшественник. Прошу вас! Располагайтесь поудобнее, а позже мы вас ждем к столу и тому подобное. Чувствуйте себя как дома».

Нашего Вальдриха забавляло его неожиданное инкогнито. Он намеревался выйти из этой роли только при какой-нибудь удобной возможности, чтобы еще больше усилить эффект неожиданности. Как только он переоделся, его позвали к столу. Там он встретил, кроме самого господина Бантеса, его супруги и нескольких старых клерков и фабричных смотрителей, которых он достаточно хорошо знал, еще и молодую особу женского пола, которая была ему не знакома. Все сели за стол. Разговоры шли о погоде, о сегодняшнем дневном марше роты, о сожалении всего бюргерства по поводу того, что бывший гарнизон, которым все были в высшей степени довольны, перевели в другой город.

«Тем не менее, я надеюсь, — сказал Вальдрих, — что вы не останетесь недовольны мною и моими людьми. Дайте нам только освоиться у вас».

Вполне естественно, что комендант, удивившийся тому, что его подруги детства Фридерики, которой он все еще был должен пятнадцать луидоров, нет дома, — спросил у хозяйки дома, нет ли у нее детей. «Только дочь,» — ответила госпожа Бантес и указала на юную особу, которая тут же смущенно опустила глаза в тарелку.

Однако глаза Вальдриха раскрылись от удивления до неприличия широко: «Силы небесные! Какой же важной птицей стала маленькая Рикхен!» Конечно, Вальдрих воскликнул это не вслух, а лишь про себя, решив затем получше присмотреться к этой скромнице. Он попытался — насколько это ему удалось в минуту первого потрясения — выжать из себя нечто уместное в такой ситуации и был чрезвычайно рад, когда старик отец сказал: «Еще ложку соуса или чего-нибудь в этом роде. Господин комендант, ваше жаркое совсем сухо!»

Госпожа Бантес рассказывала о своем сыне, умершем еще в детском возрасте, и ее голос дрожал от волнения.

«Ничего, мама, — воскликнул отец. — Кто поручился бы, что и он не стал бы в конечном итоге таким же вертопрахом или чем-нибудь в этом роде, как Георг».

Теперь пришла очередь Вальдриха скромно опустить глаза в тарелку, так как, говоря о вертопрахе, тот имел в виду не кого-нибудь вообще, а его скромную особу.

«Уверены ли вы, папа, в том, что Георг действительно стал таким вертопрахом, каким вы его представляете?» — спросила Фридерика. Вопрос согрел душу коменданта чувствительнее, чем бокал старого бургундского, который он как раз подносил к губам, чтобы скрыть свое смущение. В вопросе звучали отголоски прежней юношеской дружбы, которая, казалось, еще не была до конца забыта. Такой интересный вопрос, прозвучавший из таких интересных уст, да еще и таким бархатным, взволнованным голосом, был поистине слаще меда для бедного Вальдриха, поскольку подсластил ему горькие пилюли, которыми досыта угощал его господин Бантес.

Чтобы оправдать свой приговор, он представил на суд гостя его собственную историю жизни от колыбели и до войны за отечество. История заканчивалась нравоучением: «Если бы этот субъект выучился чему-нибудь стоящему в университете, он бы не пошел в солдаты или куда-то там еще. Не стань он солдатом, сидел бы уже где-нибудь судебным врачом, военным советником или же гофратом или кем-нибудь в этом роде. Был бы у него и чин, и хорошее жалованье». — «Не знаю, — возразила дочь, — был ли он прилежен в учебе, но я знаю, по крайней мере, что он с чистой совестью жертвовал собой за правое дело». — «Не говори ты мне ничего о правом деле и о чем-нибудь еще в этом роде! — вспыхнул господин Бантес. — Где теперь вся эта благородная дребедень, спрашиваю я? Французов мы выгнали. Тем не менее Священная империя пошла а ко всем чертям. Старые налоги временно остались в силе, а новые — временно введены. Проклятые англичане, как и прежде, снова ввозят свои товары, и никого не волнует, что из нас, праведных немцев, делают тем самым праведных нищих. На последней ярмарке все было спущено за бесценок. Министры и им подобные снова едят, пьют и делают все что хотят, только в торговле не смыслят ни на грош; фабриканты разоряются — и тут тоже ничем не поможешь. В мире все осталось по-прежнему, а может, и хуже, чем прежде. И даже если какая-нибудь честная душа, которая в этом всем хоть что-то смыслит, и попытается поднять голос и запеть по-другому, то все их сиятельства, с крестами на груди и равнодушием поверх них (разве ты не видела, как они резко командуют?), живо спровадят этого беднягу в кутузку: „Снять его, снять! Допросить! Вздуть!“ — и сразу начинается вся эта демагогическая возня или еще что-нибудь в этом роде. Говорю тебе: молчи, девчонка, ты в этом ничего не смыслишь. Не вмешивайся, если речь идет не о чайниках или плошках, если не хочешь, чтобы и они, чего доброго, перебились».

Из этой беседы Вальдрих заключил, что старый Бантес все еще оставался таким же живым, пылким и необычным человеком, на которого, однако, при всех его странностях трудно было обижаться. Так как теперь спор отца с дочерью должен был разрешить приговор судьи, то комендант оказался настолько рассудительном и любезным, что в пункте о «правом деле» полностью признал правоту отца. Однако затем, чтобы не быть вынужденным сурово осуждать самого себя, он признал также и правоту своей защитницы в пункте о «чистой совести», с которой Георг «пожертвовал собой» за пресловутое «правое дело».

«Заметь! — воскликнул старик. — Господин комендант хитрее Ганса Париса с его глупыми девицами из Трои или откуда-то еще. Ему нужно было сказать „Угощайтесь!“, разрезать яблоко пополам, дать каждой по куску и добавить: „Приятного аппетита“!» — «Нет, господин Бантес, ваш Георг заблуждался, если можно назвать этим словом то, что совершили многие тысячи других немецких мужчин и, к примеру, я сам. Я тоже участвовал в войне за освобождение Германии и бросил всех на произвол судьбы. Вы же знаете сами, что наши войска были перемолоты противником. А значит, должен был подняться весь народ и спасти себя, потому что армия им уже помочь не могла. Тут нужно не высчитывать и расспрашивать, а смело вступать в бой и пожертвовать всем для спасения чести нации и монаршего трона. Это мы совершили. Теперь нам нужно оправиться от ран. Тут даже самым умным государственным мужам не поможет никакое колдовство, а потерянный рай так просто не восстановишь никакими трюками. Я, во всяком случае, не сожалею о совершенном мною поступке». — «Мое почтение, — сказал господин Бантес, низко кланяясь, — мое почтение, господин комендант, за то, что вы — исключение из правила. В этом мире исключения — всегда лучше самих правил. Впрочем — в шутку или всерьез — мне кажется, что мы, горожане и крестьяне, торговцы и фабриканты не затем отдавали наши деньги в течение двадцати лет, чтобы в мирное время кормить армию из многих сотен тысяч праздных защитников трона, а также одевать их в бархат, шелка и золото, чтобы их потом, на двадцать первом году, перебили, а нам самим пришлось исправлять положение и все такое прочее».