Фрида Шибек – Под чужим солнцем (страница 19)

Я сажусь на нарах, ощущая тяжесть в груди. Это из-за воспоминаний о детстве, из-за взгляда на себя со стороны. Много лет Йокке был самым важным человеком в моей жизни. Иногда я думаю о том, как бы все сложилось, если бы он по-прежнему остался моим другом. Может быть, тогда моя жизнь повернулась бы иначе?

Я не имею в виду, что люди должны меня жалеть. Многие дети растут в непростых условиях, вот только после смерти мамы стало совсем тяжело. Как будто погас очаг нашей семьи. Несколько месяцев мы надеялись, что она выздоровеет. Мы словно задержали дыхание в ожидании хороших новостей, а когда она все-таки умерла, из нас выпустили весь воздух. Кислорода не осталось, мы стали чахнуть.

Поговорить с папой мы не могли, он просто исчез. Только сидел в кресле, уставившись в телевизор. Я и сам бродил, словно в вакууме. Ходил на уроки, но ничего не слышал, кивал, когда кто-то обращался ко мне, не понимая их слов. Единственный, с кем мне хотелось общаться, был Йокке, но я заметил, что и он начал отстраняться. Тренировки по хоккею и уроки занимали все больше времени. Пару раз Йокке предложил мне позаниматься вместе с ним, но у меня не было на это сил.

Теперь я понимаю, что и ему тогда пришлось нелегко. Что говорят ребенку, потерявшему мать? Я превратился в призрака. Куда бы я ни пришел, люди старались избегать меня. Увидев меня в коридоре, отворачивались. Даже учителя в конце концов сдались и перестали приставать по поводу несданных заданий.

Скрипит дверь, резкий звук в холодной камере. Я встаю и поправляю одежду, но остаюсь возле постели. Странное ощущение – сидеть взаперти без человеческого контакта. Хотя я плохо переношу одиночество, мне страшно встречать других людей, так что, услышав позвякивание ключей, я нервно потираю руки.

Некоторые из охранников похожи на роботов. Они ходят по коридорам с ничего не выражающими лицами и никогда не встречаются со мной взглядом, большинство из них смотрят на меня с отвращением. Они видят Даниеля Симовича, который, что совсем неудивительно, похитил и убил Линнею Арвидссон. Никаких доказательств им не нужно. Они меня уже осудили. Именно для таких, как я, считают они, нужно вернуть смертную казнь.

Одна из охранниц привозит тележку с разными товарами. Мельком взглянув на меня, она спрашивает, хочу ли я чего-нибудь. Я делаю несколько шагов вперед и вижу, как она отъезжает назад. Мне грустно, что я пугаю ее, я изо всех сил стараюсь казаться дружелюбным. Я пытаюсь показать ей, что я такой же человек, говорю тихо, улыбаюсь, но это не производит должного эффекта. Наоборот, она становится еще более подозрительной.

Я беру шоколадную вафлю и возвращаюсь в камеру. Я вижу, как она разглядывает мои покрытые татуировками руки: огромный череп с ножами, который я набил, когда мне было семнадцать, тигра с окровавленными зубами, колоду карт с раскрытыми пиками и буквами ACAB[4] в завитушках.

Она снова закрывает решетку, ком у меня в животе твердеет. Как бы мне хотелось рассказать им всю правду, но ничего не выйдет. Нужно набраться терпения, я знаю, что, если я скажу хоть что-то, станет только хуже.

Я сажусь на постель и снимаю упаковку с купленной мной конфеты. Вгрызаюсь в мягкий шоколад и чувствую, как хрустит на зубах вафля.

Мысли крутятся в моей голове, я думаю о том, что происходит в реальном мире. Средства массовой информации уже подхватили мою историю? Если они пишут обо мне, то кто это читает? Йокке? Мама Йокке? Лидия и Мила?

Я представляю себе бегущих мне навстречу Макса и Эллен. Они хохочут и толкаются, бросаются в мои объятия, когда я падаю на колени перед ними, они залезают мне на плечи. Я роняю их на пол и мягко щекочу, а они заходятся от смеха.

Сладкий шоколад тает во рту. Что будет после того, как все закончится? Разрешит ли мне Мила по-прежнему общаться с ее детьми, или я больше никогда их не увижу? Или я стану тем странным дядей, который однажды исчез навсегда?

Я сминаю обертку от конфеты в руке. Я думаю о том, что это испытание, через которое мне нужно пройти. У них нет достаточных доказательств, чтобы держать меня здесь. Рано или поздно полиции придется признать свое поражение. Рано или поздно они меня отпустят, и мне остается только надеяться, что они сделают это до того, как станет слишком поздно.

Глава 20

Лето после маминой смерти было самым длинным в моей жизни. Дни тянулись бесконечной чередой и окружали меня непреодолимой стеной. Возможно, именно благодаря им я и держался, потому что мне казалось, что мое тело распадается на части. Мне казалось, что я прозрачный, это очень неприятное ощущение, которое не оставляло меня в покое. Откуда мне знать, что я тоже не умру, как мама?

У меня не было денег, мне нечем было заняться, поэтому я просто бродил по городу с постоянным ощущением мучительного голода. Йокке то находился в тренировочном лагере, то путешествовал вместе с родителями. Они поехали во Францию, жили там в отеле, а я все думал о том, что мы – я, папа и сестры – сидим в нашей тесной квартирке, а их огромный дом пустует.

И все-таки мне не хотелось, чтобы лето заканчивалось. Я шел уже в седьмой класс, каждый день в школе был борьбой. У меня не было сил выслушивать бессмысленные рассуждения о том, что я и до того прекрасно знал, или о том, что мне никогда не пригодится. В моей голове зарождалась новая мысль – что-то не так с моими мозгами. Как бы я ни старался, у меня никогда ничего не получалось. Казалось, я просто не был способен запоминать слова учителей, я отстал настолько, что догнать уже не мог.

Но луч света все-таки был. Однажды я встретил Лизу из параллельного класса возле киоска с хот-догами в Мёллане. Она ждала приятеля, который так и не пришел, и мы просто сели на скамейку и болтали обо всем на свете.

На последнюю двадцатку я купил картошку фри, она съела почти все, и я засмеялся, когда она попросила купить майонез.

Сначала мы болтали о том, как грустно, что летние каникулы скоро закончатся, обо всем, что мы слышали о старшей школе. О том, что учителя математики кидаются ластиками в тех, кто не понимает их вычислений, что Лейф из столярки нюхает клей и ставит пятерки тем, кто делает скворечники, потому что сам любит наблюдать за птицами. Потом Лиза опустила глаза и спросила, правда ли то, что моя мама умерла, я ответил, что это так, а она сказала, что это полный отстой.

Мне было приятно, что она спросила. Мама действительно умерла, не важно, говорят со мной люди об этом или нет, а от мысли, что Лизе меня жаль, мне стало теплее. Когда я рассказал ей о раке, ее глаза увлажнились, она обняла меня, от нее пахло жвачкой и цветками яблони.

Мы болтали целый час, а потом ей нужно было домой. Мне хотелось, чтобы время остановилось, чтобы мы посидели вместе еще, но, конечно, ничего такого я ей не сказал. Пока Лиза шла через площадь, я думал о том, насколько лучше стала бы моя жизнь, если бы в ней появилась Лиза.

Наступил понедельник, я ждал его как никогда раньше. Я торопился в школу и увидел Йокке, он стоял в стороне под деревом. За последние несколько недель я получил от него лишь открытку с Антиб, видимо, мама настояла, чтобы он ее мне отправил.

– Здоров! – сказал я и стукнул кулаком его кулак. Почти сразу же я понял, что что-то не так. – Как дела?

– Хорошо.

– Как там во Франции?

– Жарко, – ответил Йокке.

– Да ну. Клево там?

Он замолчал. Посмотрел на землю и перебросил рюкзак через плечо.

– Думаю, нам пора идти, – сказал он и сразу же направился к школе.

За ланчем я увидел Лизу. Она сидела в другом конце столовой и улыбнулась, когда я ей помахал. Когда она пошла ставить свой поднос на стол для грязной посуды, я вскочил и побежал к ней. Я догнал ее в раздевалке и попытался представить все так, словно мы встретились случайно.

– Как дела?

– Хорошо.

– Здорово, – сказал я и сразу же понял, как глупо это прозвучало.

– А у тебя?

– Хорошо. У нас теперь Бирте классная.

– Черт. Бедняжки. Она кажется очень строгой.

– Ой, да все норм, – пробормотал я, уставившись на рубашку Лизы. Под светло-голубой блузкой с маленькими розовыми цветочками проступали очертания груди. Мое сердце стучало так сильно, что заглушало мои мысли.

– Увидимся после школы?

– Не получится. У меня сегодня гимнастика, – сказала она виноватым тоном и кивнула на спортзал. – В другой раз.

– Конечно, – ответил я, провожая ее взглядом, пока она исчезала в пятне солнечного света.

Во второй половине дня у нас должно было быть три урока. Но так как был первый учебный день, вместо них Бирте проводила викторину. Мне было сложно сосредоточиться. Я думал только о Лизе, представлял себе, как все будет, когда мы встретимся после школы. Может быть, я снова смогу угостить ее картошкой фри, надо только денег достать.

Я представлял себе ее губы и ощущал вкус ее поцелуя. Когда мы виделись на прошлой неделе, капелька майонеза осталась на ее верхней губе, и я уже почти протянул руку, чтобы стереть ее. Как было бы приятно прикоснуться к ее лицу, но я не решился и просто дал ей салфетку.

После школы я пошел вместе с Йокке к стоянке велосипедов. Он казался рассеянным, почти не говорил со мной, но поскольку и мои мысли в этот момент были далеко, я едва это заметил.

– Что-нибудь придумаем? – спросил я. Почти всегда после школы мы шли к Йокке домой, даже если у него была тренировка. Иногда я ходил вместе с ним на футбол или на хоккей, а иногда оставался в его комнате и ждал. Мама Йокке совершенно не возражала и даже приносила угощение.