Френца Цёлльнер – Дневник натурщицы (страница 16)

Тут я немного сконфузилась, но все-таки сказала: «Для этого я и пришла, господин доктор, завтра утром вы можете исполнить свое желание». «Так, так, но почему г. N этого не сказал мне сразу? Почему он прислал сюда вас?» «Но ведь я тоже должна была дать свое согласие»! Секунду он смотрел на меня, как безумный, затем поднялся и произнес: «Что-о, вы та самая натурщица, которая позировала для купающейся девушки? Невероятно, виноват, подумать только и такое чудо имеет мужество явиться ко мне – я должен признаться, что просто поражен!» На что я ответила: «В сущности все это очень просто; ведь если художнику повезет с картиной, которую он написал с меня, то он опять напишет что-нибудь и тогда я буду иметь хороший заработок. Почему же мне было не прийти к вам, ведь вы же не убьете на месте?» Он дружески подал мне руку. «Это такая неожиданная встреча, что она не должна быть мимолетной». Он помог мне снять пальто и при этом дружески погладил меня по голове. Однако, он становится опасным. Он опять подсел ко мне, причем пододвинул немного свое кресло, нажал что-то под доской низкого стола, который стоял перед нами, и я услышала звонок; когда я с любопытством посмотрела на то место, к которому он прикоснулся, он сказал: «Видите, когда не знаешь, куда девать свободное время, то выдумываешь такие удобные шутки». Пришел лакей с серебряным подносом, на котором красовался красивый сервиз, пирожные и коньяк со льдом, затем он опять вышел, наверно, проклиная меня всем сердцем, за то, что должен служить такому ничтожному созданию, как я. Затем господин доктор сам налил мне чай, делал он это ловко, только ногтями своими производил шум всякий раз, когда к чему-нибудь прикасался. Когда я видела, как клюют птички, я всегда думала, что они должно быть не получают от этого особенного удовольствия, потому что твердый клюв не может давать такого приятного ощущения как наши мягкие губы и рот. Сдается мне, что человек с такими ногтями не может тонко осязать очертания предметов. Лепить такими руками он точно бы не смог. Коньяк мне показался удивительно вкусным, он заметил это и сказал: «Вы, оказывается, знаток; во всем Берлине вы не достанете лучшего коньяка, это мой любимый; еще одну рюмочку? Я выпила еще рюмку. Затем он дал мне хорошую, душистую папиросу и мы, вновь растянувшись на наших удобных креслах, стали болтать о пустяках; он не преминул еще немного пододвинуться ко мне. Он все время разглядывал меня, но так, чтобы, как ему казалось, я этого не замечала; но от того, кто долгое время работал с художниками, ничего не может ускользнуть. Наконец, разговор принял, приблизительно, такое направление: «Но скажите мне, маленькая (!) фрейлейн, я совершенно неопытен в таких делах, сколько вы получаете за картину, для которой вы позируете без одежды?» «Мне платили почасовую оплату, насколько я знаю, я получаю больше других, мне платят две марки за час, а иногда и более, если работа не занимает много времени. «Д-д-две марки?! И это за целый час? Но ведь это ничто; нет, этого не может быть?»

«Я рада и этому, на эти деньги я могу довольно сносно существовать; ведь нельзя получать много за ремесло, которому совсем не нужно обучаться». Он еще раз пододвинулся ко мне, ближе уже было некуда, и скорчил самое любезное лицо; мне кажется, он совсем увлекся! «Совершенно верно, дитя мое, учиться этому не нужно, но, ведь, не каждый может удовлетворить тем требованиям, какие предъявляются натурщице; ведь, нужно быть дивно красивой, а этому научиться невозможно». В таком случае я хорошо поступила и очень довольна, что стала натурщицей, хотя люди по этому поводу и задирают свой нос. Мне нелегко было бы научиться навыку общения с образованными людьми; если бы я к примеру, была приказчицей. Он погладил мою руку и сказал: «Вы тогда не могли бы оказывать искусству той большой услуги, которую вы оказываете ему сейчас, вы должны гордиться своим ремеслом». «Какие у вас красивые мягкие руки; но почему вы не меняете форму своих ногтей»? Я рассмеялась: «обточенные ногти похожи на клювы, я нахожу это некрасивым» – «Ну, в таком случае, я вам должен это показать, ваши руки будут вдвойне красивее». Он побежал в соседнюю комнату и принес изящный ящичек, обитый розовым атласом и начал возиться с моими руками.

«Если бы сейчас кто-нибудь вошел, господин доктор, и увидел вас за этим занятием– что бы он мог подумать»? Он вскочил, подбежал к кушетке и схватил рычаг, лежавший у самого ее изголовья. «А, теперь нажмите на кнопку под столиком»! Я нажала и вскоре после этого увидела, как замок дважды щелкнул и дверь оказалась запертой. «Однако, что подумает ваш слуга по поводу того, что вы заперли дверь?» «Эта каналья вообще не думает, я ему за это плачу».

Он снова взялся за свои манипуляции и вскоре действительно я имела пару красивых дамских ручек. Пока он возился с моими руками и при этом усердно качал своей облысевшей головой, я раздумывала о том, что его, собственно, сделало таким сумасбродным. Во-первых, он сидел так близко от меня, что он касался моих плеч и колен; если это доставляло ему удовольствие, то пусть, он все-таки порядком потрудился над моими ногтями. Я должна сознаться, что когда где-нибудь в вагоне какой-нибудь аршинник пробует прижаться ко мне, то это нечто совсем иное, чем если это делает хорошо одетый господин, который выглядит так, как будто он принимает ванну по три раза на дню. В этом есть что-то притягательное. Я припоминаю, что моя мать раньше отказывалась меня хорошо одевать, потому что по eе словам есть мужчины, которых это сводит с ума. То же происходит и с девушками. Человечек, над которым я только что смеялась, если и не сводил меня сума, то во всяком случае он не был мне противен. Когда он закончил и гордо и нежно рассматривал мою руку, точь-в-точь как художник рассматривает свою картину, ему так понравилась моя рука, что он ее нежно поцеловал, т.-е. чуть-чуть прикоснулся к ней своим намеком на усы и губами. Тогда он спросил: «У вас есть любимые духи?». Я засмеялась и сказала: «Я собственно не очень люблю, если кто-нибудь сильно надушен, а все окружающие должны вдыхать его запах, например, в трамвае. Моя матушка отняла однажды флакон духов, который я купила и сказала: – от кого пахнет чистым телом, тому не надо духов». «О, безусловно это очень вульгарно быть так сильно надушенным, что это причиняло другим беспокойство, должно быть только дуновение, только намек на определенный запах. И каждый человек должен любить определенный запах, точно также как вам к лицу определенный цвет». «Обыкновенно я ищу всегда наиболее дешевое, цвет же меня не интересует». – «Сейчас вы измените свое мнение…». Он снова побежал в соседнюю комнату и пришел с бутылочкой и пульверизатором в руках. Я должна была дать ему мой носовой платок, который по счастью был еще чист и аккуратно сложен, и он меня обрызгал мелким дождем. «Вот видите, это пахнет так тонко и вместе с тем так ненавязчиво – это самый лучший и дорогой запах, что только я знаю». «Как называются, эти духи?» – спросила я: он ответил, что я забуду это название и купить тоже не куплю; назывались они, если мне не изменяет память, «Корилопсис». Теперь я для него так приятно пахла, что видимо казалась ему хорошей знакомой и он стал обращался со мной еще интимнее. Он нашел мою прическу не очень красивой. я могла бы совсем иначе выглядеть, если бы уделяла этому больше внимания; я даже думаю, что он не прочь был бы причесать меня. Затем он сказал, что мое платье сидит на мне не очень хорошо, так же, как и ботинки и, наконец, он хотел посмотреть, какие вещи я ношу под платьем. Я ответила ему, что ношу самое простое белье, потому что все, что зарабатываю, я должна отдавать моей семье; тогда он возразил, что такие вещи необходимо позволять себе, и если бы я была разумнее, то могла бы иметь все, как самая богатая дама. На это я ему ответила, что, вероятно, под словом быть разумной он предполагает, чтобы я была любовницей такого богача как он. «Конечно, дитя мое» – сказал он – «вы зарываете свои сокровища; та, которая позировала для той картины с купающейся девушкой, не должна прозябать в неизвестности». На это я ему ответила, что против этого ничего не имею, но я должна полюбить этого богача, потому что за красивые вещицы я себя не продам. «Удивительно!» – сказал он, «это еще до сих пор встречается! а каким должен быть тот, кого вы полюбите?». – «Он тоже должен меня любить». – «Ну, вас полюбить нетрудно!» Он сделал попытку меня обнять. «И я так думаю», – сказала я – «я знаю, чем я была бы для того, кого полюбила бы».

В это мгновение парень схватил меня за талию и поцеловал, но с такой страстью, какой я не подозревала в таком тоненьком человеке; я с трудом оттолкнула его от, себя – а я, ведь очень сильная. И тогда, все еще стоя близко возле меня, он начал меня умолять и обещать чуть ли не царство небесное, если я соглашусь позировать как на картине, но не в ателье, а у него. Он безумно клянчил и надоедал мне, не переставая, и, хотя я ему доказывала, что здесь нет такого освещения, как в мастерской, нет эстрады и фона, ничто не помогало, он все умолял и умолял. Мне было очень жалко парня; перед каждым захудалым учеником академии я раздеваюсь и рада, если этим зарабатываю немного денег, а здесь меня молил об этом человек, который моется мылом, кусок которого стоит целых восемь марок, как он мне незадолго до этого рассказывал. Наконец я сдалась и сказала ему, что, если он мне обещает купить картину, быть разумным и меня не трогать, то я сделаю это. Он одурел от радости, повернул рычаг, которым запирались двери и почти понес меня в соседнюю комнату, где оставил меня одну, вероятно, потому, что не хотел испортить себе настроение видом моего нищенского белья. В две секунды я разоблачилась и осталась еще немного в комнате. Мне доставляло удовольствие смотреть на себя в зеркало в этой прекрасной комнате. Таких красивых зеркал не было ни у одного художника, и я могла осмотреть себя с ног до головы, и даже сбоку, потому что по обоим сторонам большого зеркала находилось еще два. Результатами моего осмотра я осталась очень довольна. Но почему я причесалась немного иначе, так, как ему нравилось?! Затем я зашла в соседнюю комнату такой, какой меня создал Бог, и приготовила из подушек некое сооружение, чтобы получилось почти тоже положение, как и на картине. Возбужденный и дрожащий, он зажег те лампочки, которые я ему указала, чтобы получить приблизительно верное освещение и тени. По-видимому, он хотел отдалить немного момент удовольствия, потому что только спустя несколько мгновений он встал и начал смотреть на меня; я же твердо устремила свой взор на него. Несмотря на то, что я тысячу раз стояла в таком виде перед мужчинами, все-таки на этот раз мне было немного не по себе. Странно; этот, вначале такой вертлявый, возбужденный человек, сразу успокоился и присмирел. «Вы немного разочарованы, господин доктор, и, вероятно, находите картину гораздо красивее?» «Нет, нет, вы гораздо красивее– я преисполнен восхищения.» Я, однако, заметила, что он, в сущности, не знает, на что смотреть; только художники кое-что в этом понимают; он, конечно, понимает, толк в том, что называется красивой грудью и изящной ногой, но понять красоту в целом он не способен настолько же, насколько я не могу понять красоты тысячи летающих вместе ласточек. Я с улыбкой оставила свое место и подумала: сейчас я покажу тебе себя такой, что ты потеряешь голову. Меня, правда говоря, огорчало его глупое остолбенение. Вблизи меня, на черном мольберте, на котором находилась фотографическая карточка какой-то некрасивой дамы, висела, вероятно, очень дорогая темно-красная шелковая восточная материя. Я взяла ее и задрапировалась, чему научилась у художников, рисовавших декорации. Так как я это очень ловко проделывала; то они и предоставляли мне это делать всякий раз самой, когда это было необходимо. Я, конечно, меняла комбинации складок и позы-то закутывалась вся целиком, то выставляла одну лишь руку, часть спины или только ногу и когда я, наконец, утомилась проделывать все это перед своим онемевшим и восхищенным зрителем, дала покрывалу медленно упасть. Подобно вспышке спиртовой лампы, он весь загорелся и с криком, «Необыкновенно! Божественно!» бросился ко мне. Я стояла близко к двери и так быстро вбежала в соседнюю комнату, что успела ее запереть, прежде чем он вошел. Он бесновался и умолял, стоя у двери, но я быстро стала одеваться. Когда я была готова и снова вышла к нему, он уже пришел в себя, попросил меня еще немного остаться у него. Я села. «Видите ли, раньше я даже представить не мог насколько вы красивы. А теперь вижу это даже через ваше скромное платье». Я засмеялась… «Смейтесь, но, по-моему, совершенно неприкрытая нагота не так прекрасна, как та, в которой нужно еще о чем-то догадываться, еще чего-то желать. В красном покрывале вы были дивно хороши, а без всего– это было, как бы вам сказать – это было слишком земное. Я теперь понимаю, почему женщины, которые готовы на все, никогда не согласятся на то, чем вы занимаетесь. Это или инстинкт, или расчет. Я так глубоко тронут тем, что вы сделали для покупки картины, что я хотел бы преподнести вам маленький подарок на память»… – «Купите картину, и я буду счастлива». – «Хорошо, но ведь при каждой покупке полагается комиссия. Я с вами поеду к художнику». – «Я не хотела бы, чтобы он знал, что я у вас была. Никто среди художников не смеет говорить обо мне плохо, но если о моем визите к вам узнают, то все только и будут сплетничать об этом». – «Хорошо, тогда договоримся так: вы мне написали, что готовы выполнить мое требование, завтра в одиннадцать часов утра мы встретимся и я скажу художнику, чтобы он выплатил вам десятую часть стоимости картины в качестве комиссии; я тотчас же вычту ее из суммы и вручу вам». – «Но тогда он не даст мне больше работы». – «В таком случае, вы должны от меня принять подарок на память!» Он вытащил из письменного стола футляр с чудесным кольцом. «Оно было предназначено для другой, но вам будет как раз в пору». Кольцо как будто было сделано для меня; я его сердечно поблагодарила, даже чуть не поцеловала от радости. «Не могу ли я также немного позаботиться о вашем туалете? Вы не должны быть очень бедно одеты. Я вам назову магазин, где вы можете себе заказывать все, что вам только понравится и вам нечего заботиться об остальном; и, быть может, вы согласитесь также выехать из той бедной части города где вы живете. Подумайте об этом и дайте мне ответ, когда угодно». У меня голова пошла кругом; он помог мне одеть пальто, торжественно поцеловал еще раз руку и проводил меня. – «До завтра». Я взяла с собой футляр, на котором было клеймо фирмы, чтобы справиться о цене кольца и затем продать его; потому что я не могла носить такой дорогой вещи. С футляром в руке я стояла перед дверью; и не помню больше, что я говорила, как я спустилась с лестницы, я ничего не помню. Затем я открыла футляр и кольцо заблестело при свете фонаря; в зеркальных стеклах окон я с тайной радостью увидела отражение блестящих камней. Я его все-таки оставлю себе. Что подумают в магазине эти люди, если я спрошу о цене? Они, конечно, передадут это доктору. Но ведь, если я не буду знать цены камня, то меня при продаже надуют. Итак, я его оставляю у себя.