Френца Цёлльнер – Дневник натурщицы (страница 17)
После истории у богатого господина доктора я на следующий день немного позже одиннадцати часов была у моего художника. Кольцо было при мне, я повесила его себе на шею. Я даже взяла его с собой на ночь в кровать и там его одела потому что иначе оно скоро очутилось бы в ссудной кассе. Художник, весь красный, встретил меня «Что вы такое сделали, не спросив меня. Так вот зачем вам было знать, как зовут этого господина. Он здесь и купил картину». Я вошла, и мы, доктор и я, поклонились как чужие, друг другу. Он сказал: «Я купил эту картину, но не желаю принять от вас такой жертвы». «Если вы ее уже купили, тогда, конечно, в этом нет необходимости» – ответила я. Он засмеялся и вопросительно взглянул на мою руку; я смеясь потянула себя за шнурок, висевший у меня на шее; Он в свою очередь засмеялся: «Милый N», – сказал он затем художнику– согласись, что фрейлен заслужила комиссию за проявленное мужество. Вы, конечно, согласны на десять процентов?» И он действительно дал мне 300 марок; я горячо поблагодарила и от радости запрыгала. Доктор ушел и многозначительно взглянув на меня сказал: «Надеюсь, дитя мое, – до свиданья!?» Он был очень мил, и художник тоже согласился с этим; но, он думал, что доктор потому отказался от своего прежнего требования, что боялся толков об этом. Впрочем, художник ничего не имел против десяти процентов. Дело в том, что выставка закончилась уже два дня тому назад и поэтому ему не нужно было платить комиссию за продажу картины; так что он ничего не терял.
Мы условились отметить продажу и решили пойти в театр, он хотел пригласить ещё пару товарищей и молодых девушек, а затем мы пойдем пить вино в шикарный ресторан. Я должна была взять билеты в резидент-театр, потому что он был мне по пути, или, вернее сказать, ближе всего к моему дому. А там мы уже решим, куда отправимся кутить дальше.
Нужно радоваться всему, потому что рано или поздно, но конец наступит. Вечер мы провели очень весело. В театре я смеялась, как никогда. Я не могла себе представить, чтобы можно было вслух говорить перед столькими людьми столь неприличные вещи. Сначала мы, т. е. я и еще две молодые девушки, не натурщицы, стеснялись немного, но так как все кругом смеялись и радовались, то начали хохотать, конечно, и мы. Возможно ли, чтобы мужчина разделся у всех на глазах! Ну, слава Богу; он перестал раздеваться в надлежащий момент. Во время второго акта в одну ложу пришло несколько человек, все шикарно одетые; мужчины во фраках, дамы в громадных шляпах с перьями и всевозможными украшениями, насколько можно было разглядеть в темноте, а когда стало опять светло и я любопытством посмотрела в ложу, то кто сидел там? Доктор с целой компанией! Теперь я охотно верю, что ему в настоящее время не удается увидеть красивое тело! Мне его порядком жаль! Мне показалось, что его монокль был направлен в мою сторону, но стеклышко так сильно отблескивало от многочисленных электрических ламп, что точно утверждать этого я не могу. Это, вероятно, наивысший шик, купив самые дорогие билеты, пропустить половину спектакля! После этого мы пошли в шикарный и дорогой ресторан. Черт возьми, какие разодетые дамы были там. Я подумала о кольце на шнурке и испытывала сильное желание надеть его. Но, к счастью, это было невозможно. Мы шикарно поели и в заключение выпили крушён; все были очень веселы, а у меня в голове копошились всякие мысли. Ведь все эти прекрасные вещи, платья, шляпки, ботинки и украшения-производят сильное впечатление. Каким увядшими были эти женщины, и, наоборот, какими свежими выглядели мы с нашей юностью и цветущим телом. То, что каждая из этих расфуфыренных богачек носила на себе, стоило так много, что на проценты с этой суммы могла бы прожить небольшая семья. Такие мысли роились в моей голове. Другие же были так заняты собой, что почти не обращали внимания на меня; мои желания были вполне ясны, но мне все снова и снова вспоминался мой доктор с его отвратительными женщинами и вспоминалось то, что он мне сказал при прощании. Я сидела так, что глаза мои были обращены на вход в ресторан, потому что я смотрела на только что ушедшую даму. И вот, входят два господина; я вздрогнула и страшно побледнела: одним из них был господин из Карлсгагена, который должен был быть переведенным в Берлин. Уселись они, как на зло, за соседним столиком. Я пыталась повернуть свое лицо так, чтобы он меня не увидел, и уже раздумывала о том, как мне поступить, когда я должна буду уйти и взять мои вещи, которые висели как раз около этих господ; но вот я услышала смех; это был не его смех; я робко обернулась: нет, это был не он, не было и особого сходства; притом, другой называл его асессором. Я очень обрадовалась, но все еще не могла понять, как могла я его принять за господина из Карлсгагена. Или быть может это имело какое-нибудь отношение к моим мыслям? Я ни секунды не думала ведь о Карлегагене. Впрочем, быть может, воспоминание о нем явилось кстати, чтобы отвлечь мои мысли от того пути, на котором я никогда не могла бы встретить господина из Карлсгагена. Существует прошлое и прошлое. Да, он был прав, здесь большая разница. Домой я шла не в особенно веселом настроении. Никогда не следует заранее намереваться весело провести вечер– можно разочароваться.
На следующий день мать пришла с заплаканным лицом. Что случилось? Отец мой получил небольшую должность рассыльного при кассе, потому что писать он все еще не может и вот, он не знает, как это случилось, но в его кассе недостача в 285 марок 50 пфеннигов; он не хочет идти на службу; пока он где-нибудь не достанет нужной суммы, его сегодня же могут арестовать. Ничего не поделаешь! Но, для того, чтобы мать не подумала, что я купаюсь в золоте, я оделась, отсутствовала два часа и затем принесла нужную сумму денег. Мои родители так опустились вследствие постоянной нужды в деньгах, что не спросили меня даже, где и каким образом я достала деньги! Хорошо, что мне недавно вспомнился господин из Карлсгагена. Он ли это, или нет мне безразлично; я не хочу дойти до падения. Если бы я не приняла этого незнакомца за моего друга, то завтра я, пожалуй, была бы готова, с кольцом на пальце пойти к доктору, чтобы дать ему возможность окрутить себя еще большими цепями.
Сегодня на улице я встретила семью профессора, они делали рождественские покупки. Мы все обрадовались встрече и он, такой-же веселый как всегда, предложил нам отобедать не дома, а в городе, что он охотно делал всякий раз, когда гулял по городу. Это было очень любезно с их стороны; ведь, в сущности, они не хотели продолжать со мной знакомство и могли просто поприветствовать меня, никуда не приглашая.
Мы пошли в ресторан на Лейпцигер штрассе, нашли себе место; но, как описать мой ужас, когда я увидала, что как раз над нашим столом висит большая картина «Счастье», на которой я изображена красивой богиней счастья, не стеснённой никакими одеждами и витающей по воздуху, с индейками, свиньями и прочей живностью! Я совершенно забыла об этой картине. Но никто не заметил моего испуга, потому что все были заняты раскладыванием и развешиванием своих вещей, пальто и пакетов. Мы пообедали, поговорили о всевозможных вещах; я говорила с обычной осторожностью, чтобы не выдать себя, в чем я приобрела большую опытность. Лишь, когда мы, после двух с лишним часов поднялись и принялись одеваться, то профессор, еще более повеселевший от выпитой бутылки вина, сказал: «Посмотрите-ка наверх, эта особа немного похожа на вас, вы всегда должны быть такой-же веселой!». Он громко рассмеялся, и мы расстались на уже потемневшей улице.
Я пошла по направлению к Шпиттельмаркту; у всех попадавшихся мне навстречу людей было на лице отражение вечернего заката, как будто они все были окрашены в один цвет; это было похоже на картину; они, как волны во время плаванья, шли навстречу и, производя одно и тоже впечатление, но вместе с тем, как будто менялись; а поверх всего сиял зеленоватый отблеск ауэровских горелок; все вместе имело какой– то фантастический вид. Так двигались эти люди; их было так много, что едва можно было заметить хоть одно лицо и как здесь, так происходит и в тысячах других мест; что значит тогда гибель или спасение одного какого-нибудь человеческого существа? Конечно, ничего! Он будет забыт; вед он принадлежит к миллионам ему подобных, от которых его невозможно и отличить. Я не пошла к богатому доктору. Умно ли я поступила?
Моя жизнь идет очень монотонно. Я ежедневно позирую, зарабатываю много денег и каждую субботу вношу, в сберегательную кассу кучу марок туда же я отдала свое кольцо. Всегда одно и тоже, то я стою на правой ноге, то на левой, то облокотившись на что-то, то нет, часто я механически иду на подиум, и тело мое само принимает нужную позу. Кто хотя бы раз попробовал бы в течение целого часа стоять неподвижно, понял бы какая это мука.
В некоторых особенно сложных позах даже для фотографии и то замереть невозможно. Я, собственно, никогда не соглашалась фотографироваться обнаженной, и не разрешаю этого делать и теперь. Но, если я кому-нибудь это и позволю, то лишь с условием, что на снимке не будет видно моего лица. Это очень предусмотрительно с моей стороны, ведь потом, чего доброго, произойдет еще какой-нибудь скандал. Я часто видела у художников фотографии других натурщиц и должна сказать, что я беру за сеансы еще слишком мало денег. Многие соглашаются сниматься вместе с мужчинами – натурщиками. Один скульптор, который недавно, подобно многим другим, которых я знаю, хотел изобразить «Двух людей» – две обнаженные фигуры, которые оглядывались, как бы желая узнать, что там происходит у них спиной. Этот скульптор настойчиво просил меня сняться вместе с одним мужчиной-натурщиком. Я ему заявила, что никогда этого не делала и делать не собираюсь. Ему видите ли очень хотелось узнать, как наилучшим образом расположить на картине тела «Двух людей» (на эскизах это часто выходит очень красиво, а на больших картинах, – нет) и ему пришла в голову гениальная мысль сфотографироваться вместе со мной самому; конечно, он был одет, правда без сюртука. Так как он был женат, для него было так же важно, как и для меня, чтобы карточка не попала в чужие руки, поэтому я согласилась. Но приготовления к этому действу были ужасно смешны. Во-первых, он должен был сходить в магазин, чтобы там купить резиновую трубку длиной в несколько метров, которую он прикрепил к фотоаппарату. На другом конце резиновой трубки, была резиновая груша. Длинная резиновая трубка лежала рядом с нами так, чтобы, наступив на резиновую грушу, можно было разрядить затвор аппарата. Затем, он залез под черное покрывало, чтобы посмотреть, достаточно ли резко изображение; затем, он сел возле меня; мы оба напряженно смотрели в одну и ту же сторону, потом он не мог найти ногой резиновую грушу, которая откатилась. Прошло, вероятно, полтора часа, прежде чем все получилось. Когда он показал мне снимок, я нашла карточку такой неприличной, что заставила его вырезать изображение моего лица и выцарапать его на пластинке. Раньше все эти штуки меня смешили, теперь нет. Я думаю, что потеряла всякий интерес к моему ремеслу. Я опять располнела и вынуждена носить корсет, чего я раньше никогда не делала. Теперь художники ругаются, что след от корсетных шнурков исчезают лишь несколько часов спустя. Мать говорит, что мне следует выйти замуж. Но за кого?