Френсис Кроуфорд – Пенумбра. Шесть готических рассказов. (страница 29)

- Есть ли какая-нибудь надежда? - спросил я шепотом.

В ответ он помотал головой. На мгновение доктор замер, продолжая держать пациента за запястье - но и там он тщетно пытался найти пульс - его там уже не было; и когда он отпустил руку, она вернулась в прежнее положение, безвольно упав на грудь.

- Этот человек мёртв, - заключил врач, отойдя от кровати, где лежала жуткая, гротескная фигура мертвеца.

«Мёртв!» - подумал я, едва решаясь взглянуть ещё раз на потрясающее в своей отвратительности тело. Просто умер! Даже не совершив покаяния, даже не исповедавшись; умер, так и не дождавшись обязательно процедуры, которая должна была состояться; разве ему есть теперь, на что надеяться? Белые зрачки, сардоническая улыбка, деформированная от опухоли голова - и этот жуткий, едва уловимый взгляд, похожий на то, как бы хороший художник изобразил истинное в своей постоянности отчаяние, свойственное душе, стоящей на пороге Ада. Таков был мой вердикт. Убитая горем жена сидела подле него, и слёзы капали из её глаз, а сердце её было разбито. Маленькие дети обступили кровать, разглядывая мертвеца, и с явным любопытством взирали на невиданную ими ранее форму, которую приняла смерть. Когда первая волна скорбных чувств сошла на нет, и все хоть немного успокоились, пользуясь моментом тишины и относительного порядка, я пожелал, чтобы скорбящие родственники покойного присоединились ко мне во время молитвы; и все преклонили колено, в то время как я торжественно и страстно читал некоторые из тех молитв, которые были наиболее уместны в данной ситуации. Я вёл себя таким образом в надежде, что мои речи не были бесполезны для живых. Они внимательно слушали меня в течении десяти минут, и выполнив свою задачу, я был первым кто встал. Я окинул взглядом несчастных, заплаканных, беспомощный созданий, которые, как смиренные овцы стояли на коленях вокруг меня, и моё сердце обливалось кровью, когда я видел их такими. Повернувшись в пол оборота, я перевёл свой взор на кровать, где лежало тело; и, о Боже милосердный! Что за жуткая и омерзительная картина предстала перед моими глазами, поскольку сердце моё наполнил ужас, когда я увидел труп, сидящий на своём смертном одре, повернувшись лицом ко мне. Белые повязки, обмотанные вокруг его головы, теперь частично отпали и обвисли, словно чудная поросль омелы, свисая с лица и плеч, в то время как воспалённые глаза таращились на нас из-за них.

«Зрелище, которое возможно вообразить, но невозможно описать».

Мои ноги словно вросли в пол, и я был не в силах пошевелиться. Фигура качнула головой и подняла руку, как мне почудилось, в угрожающем жесте. Тысячи спутанных и ужасных мыслей пронеслись в моей голове в мгновение ока. Я как-то читал в книгах о том, что тела самонадеянных грешников, которые добровольно отдали свои бессмертные души Нечистому, духом попадали в ад, в то время как их тело становилось сосудом для новой демонической сущности - иначе говоря, становилось одержимым.

Из оцепенения, в котором я прибывал некоторое количество времени, меня вывел истошный крик матери, которая теперь тоже заметила разительные перемены, произошедшие с почившим. Она бросилась к его кровати, но, так же как и я, оцепенев от ужаса и явного перевозбуждения, упала бесчувственной на пол, прежде чем в достаточной степени близко подойти к нему. Я почти уверен, что если бы я не утратил на некоторое время контроль над своим телом, поддавшись приступу страха, я бы тоже имел глупость сразу подойти к нему ближе, чтобы хотя бы из любопытства посмотреть что с ним стало, и тогда бы точно на полу сейчас лежало бы два тела. Однако, иллюзия всё же была рассеяна, и разум возобладал над предрассудком: человек, которого все считали мёртвым, был всё ещё жив. Доктор Д., который стоял к его кровати ближе всех, быстро и бегло осмотрел его, и обнаружил, что из раны, оставленной скальпелем, внезапно потекла густая, почти чёрная кровь; и я решил, что это, несомненно, было прямым свидетельством его сверхъестественного возвращения в мир живых из мест, откуда, по всеобщему убеждению, возвращения нет. Он был всё ещё нем, но, кажется, уже вполне понимал всё, что говорил ему врач, который тут же запретил ему делать бесполезные попытки заговорить, и он послушался его. Доктор поставил своему пациентов пиявок на виски, что теперь слабо кровоточили, и вызвали у него явный приступ сонливости, который обычно предшествует апоплексическому удару. Доктор Д. объяснил мне, что он никогда прежде за все годы своей богатой практики не встречал такого странного, не однозначного состояния, симптомами напоминая многого чего, тем не менее, ничем из них при этом не являясь. Это был точно не апоплексический удар, не каталепсия и не белая горячка - это было сразу всё это одновременно и по чуть-чуть. Это было чрезвычайно странно, но не более тех событий, что случились многим после.

В течение нескольких дней Доктор Д. не позволял своему пациенту произносить ни слова, поскольку ему это давалось с большим трудом и требовало от него траты большого количества энергии. Он просил его, чтобы, если тот и хочет что-то сказать, использовать короткие фразы, а ещё лучше - простые слова, который бы ёмко выражали его непосредственные желания; и только на чётвёртый день после моего преждевременного к нему визита, доктор счёл целесообразным разрешить мне посетить его, но я не встретился с ним тогда лишь потому, что доктор ещё колебался, и велел ещё немного обождать, поскольку если бы тогда наша встреча всё же состоялась, то он, несомненно, восстанавливался бы гораздо больше должного, и короткий разговор явно того не стоил. Думаю, мой друг питал некие надежды на то, что исповедь может облегчить тяжкий груз, довлеющий над душой его пациента, и вывести оттуда некий яд, своеобразную скверну что имела место быть, и сейчас мучила его; и без неё он стал бы восстанавливаться гораздо быстрее, чем сейчас.

Человек лежал в своей постели, и казался слабым и нервным. Едва завидев, как я вхожу в его комнату, он поднялся с кровати и неразборчиво пробормотал несколько раз:

- Слава Богу! Слава Богу!

Я попросил членов его семьи оставить нас наедине - в комнате всё ещё было несколько человек; и когда они ушли, я взял стул, поставил рядом с кроватью и сел. Едва мы остались одни, человек взбодрился и сказал:

«О, прошу, не надо рассказывать мне сейчас о том, что я грешен и всё такое прочее - я знаю и понимаю даже получше вашего. Я знаю, точно знаю, до чего может довести человека грех. Я видел всё своими глазами, так же ясно, как вас сейчас, святой отец». Он покрутился в постели, как будто стремясь спрятать лицо под одеялом; а затем резко вскочил и воскликнул с поразительной для его состояния горячностью:

«Смотрите же, господин священник! Нет в вашем ремесле сейчас никакого смысла! Я уже отмечен адским клеймом! Я был в аду... и знаю что это такое. Что вы скажите мне на это теперь, а? Там, в бездне... Я потерялся в её лабиринтах навсегда, и у меня теперь нет больше шансов. Я уже проклят... проклят... ПРОКЛЯТ!»

В конце своей речи его изначально спокойный голос сорвался на истошный крик; и та интонация, тот смысл, что он вкладывал в каждое произносимое слово - это было просто поразительно; он откинулся назад, распростёр руки на кровати, рассмеялся и нервно заскулил. Я налил в кружку немного воды, и подал ему. После того, как он выпил жидкость, Я сказал, что если он хочет поговорить со мной - ему пора бы уже начать нашу беседу. Я поступил так потому, что я хотел избежать повторения такой ситуации, когда бы мне пришлось вновь выслушивать его тёмные проповеди; в тоже время предупреждая, что если он намерен продолжать в том же духе, я оставлю его, хотя по правде, я и не собирался так делать, но это был мой единственный веский аргумент на случай, если он опять начнёт делать нечто подобное.

- Всё это не имеет смысла, - продолжал он. - Нет толку мне выражать вам свою благодарность за то, что вы явились к такому малефику, вроде меня. Бесполезно желать вам добра или давать своё благословение, поскольку, у таких, как я, нет никакой благодати.

Я сказал ему, что я не более чем исполняю свой священный долг, и вновь призвал его исповедаться, чтобы снять груз со своей души. Затем, он начал говорить следующее:

- Я как всегда пришел домой в стельку пьяный вечером, в пятницу и лёг спать прямо тут. Я не помню, как я попал домой. Ночью, мне показалось, что я проснулся, и, чувствуя нужду, я встал с постели. Мне нужно было на воздух, но окна открывать я не стал, поскольку это могло вызвать много шума, а у меня не было намерения кого-то будить. Было очень темно; и я не сразу смог найти дверь; но потом я её таки нашел, открыл, и стал спускаться по ступенькам вниз. Я считал ступеньки, когда спускался. Это помогало мне сохранять концентрацию, чтобы случайно не оступиться.

Когда мои ноги уже было коснулись дощатого пола - да прибудет с нами Бог! - всё поплыло у меня перед глазами, и я начал медленно, очень медленно сползать на пол, пока почти у самой его поверхности чувства не покинули меня. Я не знаю, сколько это заняло у меня времени, но мне показалось с того момента прошла как минимум вечность. Когда я наконец очухался, я сидел на большой скамье. Я не мог полностью оценить площадь её поверхности, но могу с уверенностью сказать, что это была точно скамья, хоть всё и плыло перед глазами; а ещё там было много людей. Много-много людей; и они тоже сидели рядом со мной. По каждую руку от меня они бесчисленной вереницей тянулись куда-то вдаль. Сначала я толком не понял - я был на улице, или в каком-то помещении; но мою шею словно сдавливала невидимая удавка, и это явно не было моим обычным состоянием; а ещё там был этот свет, в таком алом, зыбком спектре который я раньше никогда не видел. Я долго не мог понять, откуда он вообще исходит, пока не поднял свою голову вверх, и не обнаружил, что его источником были большие, кровоточащие сгустки пламени, которые быстро метались у меня над головой и издавали странный, низкий, вибрирующий звук. В этом месте они парили под каменным потолком, чьи высокие своды заменяли в этом месте нам небо. Когда я понял это, я смутно начал подозревать, куда попал, поэтому я встал и промолвил: