Френсис Кроуфорд – Пенумбра. Шесть готических рассказов. (страница 30)

«Я не должен быть здесь, я должен уйти». На это человек, сидевший слева от меня, как-то нехорошо улыбнулся и сказал: «Сядь на место. Ты НИКОГДА не сможешь выбраться отсюда». И голос его был настолько звонок, что мне показалось, что со мной говорил ребёнок, но не один ребёнок не может говорить с такой интонацией. Когда он произнёс это, он снова осклабился.

Тогда я поступил со своей стороны очень смело и громко сказал: «Именем Господа всемогущего, выпусти меня из этого скверного места». Был там ещё какой-то очень высокий человек, которого я раньше не видел, и сидел он на противоположной стороне скамьи, за которой сидел я. Рост его был выше роста дюжины взрослых мужчин, а его лицо было надменным и жутким. Он встал и протянул свои руки вперёд, ко мне; и когда он встал в полный свой рост, все эти люди, склонились перед ним с тяжелым вздохом, и на меня накатила волна дикого страха, и пока он взглядом изучал меня, я не мог выдавить из себя ни слова. Я чувствовал, что принадлежу ему, и он будет делать со мной то, что ему заблагорассудится, потому что я сразу понял, кто предстал предо мной. Он сказал: «Если ты поклянёшься, что вернёшься сюда, я могу позволить тебе... ммм... погулять какое-то время».

Голос его был густым и вязким, и эхо его прокатилось и тысячекратно усилилось этой бесконечной пещерой, растворившись в завывании пламени под сводом. Пока он сидел на своём месте, я почти не слышал этого звука. Он словно сдерживал его, но теперь он был повсюду, словно выла гигантская домна; и я ответил, израсходовав весь запас своих душевных сил, что у меня был: «Я обещаю, что вернусь! Во имя Господа, отпусти меня!» Потом всё померкло перед глазами и звуки все разом резко исчезли. Когда я снова начал осознавать себя, я сидел в этой самой постели и мои раны кровоточили, а вы и остальные в это время как раз молились.

Затем он замолк, и тыльной стороной ладони вытер со лба холодную испарину. Некоторое время я сидел молча. Видение, что настигло тогда его, и которое он только что так подробно мне описал, взбудоражило моё воображение, причём довольно таки сильно; и это заставило меня вспомнить одну арабскую сказку, повествующую о неком халифе и мрачных и бесконечных залах Иблиса, великолепием которых он так восхищался История, которую поведал мне этот человек, подстегнула моё любопытство, поскольку она была настолько пугающая в своём великолепии, что у меня не возникало сомнения в том, что создана она была подлинными чувствами и впечатлениями очевидца, ибо его тело, и его дух пережили всё это по-настоящему. Был во всём этом какой-то неприкрытый страх, свойственный человеку, когда он прикасается к чему-то не ведомому. И хотя соответствий его словам сказке оказалось не так уж и много, и само место вечного наказания выглядит несколько стандартно, им явно руководила чужая воля, что заставила испугаться даже меня, по крайней мере, я считал, что это именно страх. Наконец, он нарушил тишину. Его лицо исказила гримаса подлинного, неумолимого ужаса, которую я никогда не забуду.

- Ну, ваше святейшество, есть ли ещё надежда? Есть ли хоть какой-то шанс? Или моя душа навсегда заложена и обещана быть Его вечно? Теперь я полностью в Его власти? И, как бы я не старался, мне придётся вернуться обратно?

Я просто не находил для него нужных слов, потому что как бы ни были сильны мои порывы уверовать в искренность его слов и слёз, как бы ни были сильны мои сомнения касательно всего его рассказа, тем не менее, я чувствовал, что и его сердце съедают противоречия, и результатом этого стало его укоренившееся смирение перед грядущим, неизбежным ужасом. Теперь он был готов, чтобы я начал полноценно работать с ним. Теперь я мог простить ему его грехи, и он теперь даже может вернуться к своей обычной жизни, нормальной жизни, прибывая в вере.

Поэтому, я сказал ему, что он должен рассматривать свой сон как некое предупреждение, нежели как действительно пророчество его судьбы; что спасение его души зависело не от слов или того, что он делал сейчас, а от всей его жизни в целом; и что было бы уж совсем не плохо, если бы он забыл своих товарищей по бутылке, и бросил пагубную привычку, твёрдо став на путь трезвой, трудолюбивой, исполненной верой жизни; и что силы тьмы не могут просто так претендовать на его душу, пока есть более высокая, высшая истина, что не может быть до конца осознана человеком, и сулила спасение каждому, кто покаялся и начал новую, совсем другую жизнь.

Мои слова утешили его, и ему стало заметно лучше. Я ушел от него с обещанием вернуться на следующий день. Я сказал, и после признал, что его общество было гораздо приятнее мне, когда его эмоциональное состояние пришло в норму, и маска печали и скорби сошла с его лица, поскольку её источником было его отчаяние. Его обещания измениться были даны с тем искренним намерением, которое присуще лишь священной решимости. Я с немалым восхищением наблюдал за тем, как в течение не одного уже посещения, он старался измениться, и отнюдь я хочу сказать не без успеха, но на всё требовалось время. Я видел, что он позабыл свою праздную и испорченную компанию, чьё общество годами отравляло его жизнь и обрекало на неминуемую гибель. Он вновь вернулся к своим старым интересам - он снова занимался ремеслом и больше никогда не брал ни капли в рот. В душе я был уверен, что для него всё произошедшее являлось нечто большим, нежели обычным сном.

Однажды, уже после того как он был полностью здоров, я был удивлён, поднимаясь по уже знакомой лестнице, когда в очередной раз посещал его. Я искал его в доме, и он точно был тут и очевидно был занят починкой пола в гостиной. Всюду лежали обструганные доски. Ему снова приснился вещий сон, в котором он увидел, что скоро умрёт. Он чинил пол, чтобы избежать подобной участи, и я вряд ли мог сдержать улыбку, когда сказал:

- Да благословит Бог твою работу.

Он понял, о чём я, потому сразу же ответил:

- Я больше никогда не смогу спокойно, без дрожи в коленях спуститься по этой лестнице. Я бы покинул это место, если бы только мог, но пока что я не могу себе позволить что-то более приличное, и никто в городе не сдаст мне ничего подобного по такой же низкой цене, к тому же я решил с Божьей помощью погасить свои долги, и я не могу спать спокойно, пока не укреплю половицы так крепко, как смогу. Вы вряд ли поверите мне, ваше святейшество, что в то время, как я занят на работе, я всегда переживаю, когда иду с неё домой, поскольку в любой момент, когда я переступлю порог и сделаю два шага, часть пола может провалиться и поглотить меня, поэтому, ваше святейшество, нет ничего странного в том, что я решил обезопасить себя от такой возможности, укрепив свой пол любой имеющейся у меня древесиной.

Я одобрил его решение погасить все свои долги, и похвалил его упорство, с которым он добросовестно исполняет задуманное, благословив его. Прошло много месяцев, но в его жизни в целом ничего особо после не поменялось. Он был талантливым мастером, потому быстро вернулся в строй. У него было много работы, и она приносила вполне себе неплохой доход. Казалось, дела идут на поправку. У меня есть, что ещё добавить, но я расскажу вкратце.

Однажды вечером я встретился в Пэтом Коннеллом, когда он шел с работы домой, и, как обычно, обменявшись любезностями, я сказал ему несколько слов поддержки и одобрения. Я видел его трудолюбивым, здоровым, одним словом - живым, но не более чем через три дня после этого он уже был мёртв.

Обстоятельства, предшествующие его смерти были несколько странными, если не сказать - зловещими. Несчастный человек по воле случая встретил своего старого друга, только вернувшегося в город после длительного отсутствия; и в момент душевного подъёма, забывая всё в теплоте его радости, он поддался соблазну пойти с ним в трактир, который был как раз неподалёку от места встречи. Коннелл, всё же, входя в таверну, сразу сказал, что не намерен напиваться.

Но ох! Кто может быть целеустремлённее пьяницы, который цепляется за бутылку всю жизнь? Он может покаяться - даже измениться - он даже может смотреть с презрением на старую версию себя самого; но на фоне таких перемен и угрызений совести, кто может дать гарантию, что он не сорвётся и всё вновь не станет как было, и весь триумф, раскаяние и стыд - всё сойдёт на нет, ибо он склонится пред своим пороком вновь, что может быть ужаснее и отвратительнее этого?

Бедный человек покинул таверну в состоянии полного беспамятства. Его привели домой почти без сознания; и положили в его постель, где он лежал, прибывая в глубоких недрах алкогольной комы. Было поздно и дети пошли спать. Но бедная жена осталась сидеть у очага, слишком опечаленная и удивлённая тем, чего она совсем не ожидала, и думала, что всё закончилось; усталость, однако, всё же одолела её, и она постепенно погрузилась в беспокойный сон. Она не могла сказать, как долго она спала, но когда проснулась, то едва открыв глаза, она увидела слабый алый свет тлеющих углей и двух человек, в одном из которых она узнала своего мужа, бесшумно покинувшего комнату.

- Пэт, дорогой, ты куда? - спросила она.

Ответа не последовало, и дверь закрылась за ним; но через мгновение она была напугана и удивлена громким и тяжелым хрустом, как будто чьё-то тяжелое тело упало с лестницы. Сильно встревоженная, она подскочила, и, подойдя к краю лестницы, неоднократно звала его, но никто не отзывался. Она вернулась в комнату, и попросила дочь, о которой я уже упоминал ранее, чтобы она нашла и зажгла свечу, с которой она вновь поспешила к лестнице.