Френсис Кроуфорд – Пенумбра. Шесть готических рассказов. (страница 28)
Наш разум отвергает суеверия, поскольку находит их несостоятельными; но было место версии, что якобы бывают такие сны, что предшествуют некоторым грядущим событиям; и хоть это кажется нам глупостью, но наш разум, причём без какого-либо ущерба для логики, признает факт того, что даже в самых странных, невообразимых и безымянных скитания по царству Морфея, среди тысяч образов, что мы увидим, и слов, что мы услышим, будет таиться скрытая угроза, заставляющая нас испытывать страх, предупреждая нас о чём-то таком, что требует от нас предвосхитить события, и побуждая к активным действиям. Нет причины сомневаться, что если вовремя и правильно трактовать все эти образы, как было некогда в эпоху великих пророков и оракулов, что имело в глазах людей большое значение в немалой степени благодаря великому дару красноречия и убеждения, подкреплённое цепью неслучайных событий и обстоятельств, что были загодя упреждены снами и видениями накануне, и люди вполне разумно для той эпохи видели в этом высшую, божественную волю, что было свидетельством бесконечного могущества богов и их несомненного существования. Мой разум был настолько глубоко погружен в изучение данного явления, что дальнейшие события, о которых я расскажу ниже, не могли не произвести на меня неизгладимое впечатление. Я расскажу, что знаю сам, а так же дам свою оценку происходящему, и хоть она может вам показаться несколько экстравагантной, но, тем не менее, все моим выводы АБСОЛЮТНО ВЕРНЫ.
В семнадцатом году, когда я только переехал в К----Ж по назначению и арендовал небольшой домик в городке с таким же названием. Однажды утром, в ноябре месяце, мой слуга быстрой, порывистой походкой вошел в мою спальню, чтобы сообщить мне о том, что меня вызывают к больному. Как хороший пастырь ведёт свою мессу до тех пор, пока последний безбожник не проникнется его благоговейно речью - хотя, хочу уверить вас - все служители Церкви довольно пунктуальные люди - я потратил чуть более пяти минут на то, чтобы одеться - ведь мне, очевидно, предстоял путь - обуться, и накинуть на свои плечи походный плащ. Я спустился по узкой лестнице в гостиную, в которой меня уже ждала девочка, которая и должна была стать моим проводником. Она явно ждала именно меня; и я увидел, насколько она была печальна и несчастна, поскольку она навзрыд плакала у парадной двери, и, уделив ей должное внимание, я понял лишь то, что её отец либо уже прибывал в Боге, либо только находится на пороге его вечной обители.
- И как же зовут твоего отца, бедное дитя? - спросил я.
Она неловко склонила голову. Я повторил свой вопрос, и маленькое, заплаканное существо рядом со мной разразилось новым потоком слёз, ещё более горьких, чем ранее. Наконец, у меня начало заканчиваться терпение, и хоть мне, правда, было искреннее жаль бедняжку, сил моих больше не было выносить её всхлипы, потому я жестко сказал:
- Если ты не скажешь мне имя того, кто требует меня к себе, твоё молчание может стать для меня причиной, почему бы я мог отказать и ему и тебе в этой услуге.
- Не говорите так! Не говорите! - сквозь слёзы промолвила девочка. - Господин, я была так взволнованна, так напугана, что не успею, что не смогла сразу сказать вам его имя. Я и сейчас боюсь, что когда вы узнаете, кто это, вы не согласитесь пойти со мной; но теперь уже нет причины таиться - его имя Пэт Коннелл, плотник, ваше святейшество.
Она смотрела мне прямо в глаза, и я видел искреннюю тревогу, словно само её существование на этой грешной земле зависело сейчас от того, какой ответ она найдёт в моих глазах; и я тут же поспешил успокоить её. Имя это было действительно мне знакомо, и вызывало неприятные воспоминания; но, какими бы ни были мои прежние визиты к нему в иное время, реальность внушала мне, что мои прошлые выводы об этом человеке были несколько, если не говорить в корне, не верными. Конечно, я всё ещё сомневался, если толк с ним говорить и хочу ли я вообще это делать в принципе, поскольку, мне казалось, что он глух к моим словам, но в глубине души во мне теплилась надежда, что осознание неизбежной участи заставит его быть более лояльным, готовым слушать и быть услышанным. Соответственно, я велел девочке вести меня к нему, и последовал за ней, храня молчание. Она быстро преодолела длинную, узкую улочку, что ветвилась и соединялась с центральной улицей городка. Чем дольше мы шли, тем гуще становился мрак вокруг; в особенности это касалось района старых, обветшалых лачуг, что располагались по обе стороны от нас и источали какой-то странный, почти таинственный ореол. Сырость и липкий холод, присущие раннему утру, заставили меня поёжиться и быстро прогнали мою дрёму, а если ещё вспомнить, что сейчас я иду к смертному ложу отходящего в мир иной безбожника, дабы внушить ему даже против моего собственного желания надежду, что его душу ещё можно спасти, мне казалось что дело не стоило того - пьяница, скорее всего, найдёт свою смерть в объятиях алкогольной одури. Вся эта царящая вокруг атмосфера, да и осознание того, на что мне придётся тратить своё время, сплетаясь в одно целое, усиливало и без того мрачное и непреклонное в своей унылости настроение, поэтому я и пытался ничего не говорить своей маленькой проводнице, которая сейчас быстрым шагом семенила по неровно вымощенной мостовой центральной улицы. После пяти минут быстрого шага, она свернула в узкий переулок: невзрачные и неуютные трущобы были привычным атрибутом любого достаточно старого города. Удушливые и зловонные миазмы насквозь пропитали вязкий воздух над грязными, поросшими серым мхом и утопающих в гнили косоватых хибар, что были не просто запущены - они вот-вот грозились упасть на головы здешним прохожим.
- Твой отец живёт сейчас в несколько иной обители, нежели тот дом, в котором он жил раньше - когда я в последний раз навещал его, и, боюсь, это совсем не оказывает ему чести, - сказал я.
- Вы правы, господин, но мы должны быть благодарны даже за это, - ответила она. - Мы должны благодарить Господа, что у нас есть кров над головой и хоть и скудная, но пища на столе, ваше святейшество.
«Бедный ребёнок!» - подумал я. Сколько же в её словах было мудрости, дойти до которой может не всякий старик - даже не всякий философ, знающий толк в ремесле проповедника, но никогда не знавший истинной нужды, не смог бы вложить столько чувств и смысла в эти смиренные слова! Манера и стиль речи этой малышки был далеко за рамками её возраста и социального положения; и, в самом деле, когда заботы и горести предвосхищают своё обычное количество, и всё это разом сваливается на голову ребёнка, обычно ему приходится взрослеть раньше положенного срока. Исходя из своего опыта, скажу, что так было почти всегда. Юный ум, в котором не было места радости и состраданию, привыкший к трудностям и самоотрешенности с самого детства, вызывал во мне такое уважение и почёт, какое не мог вызвать не другой, и, говоря касательно этого ребёнка, не смотря на всю её удивительную образованность, что объясняет её манеру речи, в этом особенном способе говорить была сокрыта некая грусть, обычно не свойственная детскому голосу. Мы стояли у грубо сколоченной, едва держащейся на своих петлях двери, которая запиралась снаружи с помощью защёлки. Мы стали подниматься по крутой, витой лестнице наверх, туда, где вероятно находилась комната больного. Чем выше мы поднимались по скрипучим ступеням, тем отчётливее я слышал короткие обрывки фраз разных голосов. Среди них особенно можно было выделить сдавленное рыдание какой-то женщины. Мы поднялись на крышу - в самую верхнюю комнату, и я уже хорошо мог слышать её надрывные всхлипы.
- Сюда, ваше святейшество, - сказала моя юная проводница; и в тоже мгновение распахнула заплатанную и полусгнившую дверь, открывая передо мной путь в убогую обитель страданий и смерти. Источником всего света в помещении была всего одна свеча, что горела в руках испуганного, сильно отощавшего, словно иссушенного изнутри ребёнка. Свет был настолько тусклым, что почти всё вокруг было окутано густым сумраком, хотя мне на ум приходило скорее слово «тьма», поскольку я буквально чувствовал на себе её опустошающее присутствие. Однако, не смотря на всё это, я смог различить силуэт умирающего и его предсмертного ложа. Я поднёс переданную мне свечу ближе, и её свет явил мне ужасающую действительность - нездорово синее, опухшее лицо пьяницы. Я не мог себе вообразить, что человеческое лицо может быть настолько пугающим. Его почерневшие губы были слегка приоткрыты, а зубы плотно стиснуты. Глаза тоже были приоткрыты, но я не мог рассмотреть ничего, кроме белков. Вся эта картина моментально отпечаталась в моей памяти. На его лице тугой, неподвижной, каменной маской застыло выражение немого ужаса, отчаянного, чистого страха, такого, какого мне ещё не приходилось видеть, а уж тем паче испытывать. Руки его были скрещены и крепко прижаты к груди; он выглядел как покойник, или скорее мумия - отрезы белой, мокрой ткани венчали его лоб и виски. Как только я заставил себя перевести взгляд от этого ужасающего зрелища, я заметил, что мой друг, доктор Д. - один из самых уважаемых и лучших представителей своей профессии, стоит у изголовья его кровати. Похоже, он пытался пустить кровь, но у него явно ничего не получилось, и теперь он приложил палец к сонной артерии, чтобы проверить пульс.