Френсис Кроуфорд – Пенумбра. Шесть готических рассказов. (страница 17)

- Ты веришь в эту чушь?

- Я не верю, я знаю, - вздохнула она.

- Кто это тебе сказал? Твой приёмный отец? Ради всего святого - он же обычный человек! Китаец!

- Я не знаю кто он. Но он не похож на тебя.

- Ты... что-нибудь рассказала ему обо мне?

- Знает ли он о тебе? Нет. - Я ничего не рассказала ему о тебе. Ах, что это? Видишь? Ты видишь? Верёвка, верёвка на моей шее!

- Откуда это появилось? - спросил я удивлённо.

- Это должно быть... должно быть, Лунный старец, что связал наши судьбы, - мой приёмный отец говорил мне. Он говорил. Он говорил, что свяжет нас...

- Чушь! - сказал я почти грубо, и схватил конец верёвки, но, к моему удивлению, он испарился в моих руках, как дым.

- Что за фокусы? - сказал я сердито, но мой гнев превратился в страх, когда я понял, в чём тут дело. Отражаясь от поверхности озера, всего в паре шагов от него, стояла фигура, скрученная и склонившаяся к земле - невысокий старик, раздувающий искры от живого угля, который он держит голыми руками. Уголь пылал в его руках, освещая алым светом его чёрное лицо и желтый песок у его ног. Но его лицо! Жуткое лицо азиата, на котором играли тени. Сверкающие, змеиные разрезы глаз пылали ярче, чем уголь у него в руках. Уголь?! Нет, не уголь, это была та самая, раскалённая золотая сфера, это был символ Кюэнь-Ёиня.

- Ты видишь! Ты видишь! - сказала Изольда, дрожа от ярости. - Я вижу, как луна всходит в его руках. Я думала, что ты мой приёмный отец, а ты, оказывается, Лунный старец, Создатель Лун, нет, нет! Мой приёмный отец - Бог! Нет никакой разницы!

Застыв от ужаса, я упал на колени, нащупывая свой револьвер, который был у меня в кармане.

Но что-то не давало мне сделать это – что-то сковывало мои руки, мои мысли, словно плотная паучья сеть. Я пытался сопротивляться, и развернулся, но сеть стала сильнее. Это было над нами, и вокруг нас, в воздухе, она притягивала нас друг к другу, пока мы не соприкоснулись носами, сомкнули руки, тело и ноги, трепеща, задыхаясь, как пара пойманных в силки голубей.

И эти существа ниже по течению! Каковым был мой ужас, когда я увидел Луну, огромную, серебряную, словно диск между пальцев, что стремится вверх, взмывая в невесомый воздух, и поднимается на небосвод в ночном небе, в то время как ещё одна Луна поднималась от его пальцев, и ещё одна, и ещё, пока весь небосвод не был заполнен Лунами, а земля светилась, словно отшлифованный бриллиант.

Великий ветер начал дуть с востока и до моих ушей донесся далёкий скорбный вопль - крик на столь противоестественный, что казалось на мгновение моё сердце замерло в груди.

- Псы Йета! - всхлипнула Изольда. - Ты слышишь?! - Они идут по лесу. Синь рядом!

Тогда вокруг нас зашуршала сухая трава, словно заросли были полны мелких животных, и удушливый запах влаги наполнил воздух. Я чувствовал запах, я видел, как вокруг меня кружатся эти крабоподобные существа, похожие на раков без клешней, и их жесткая, желтая шерсть шуршит по траве. Они пришли, их было сотни, они отравляли воздух, урча, извиваясь, ползая с поднятыми, слепыми головами. Птицы, спящие во тьме, трепетали перед ними в беспомощном испуге, мелкая живность покидала свои убежища, ласки скользили как летающие тени. То, что осталось от живых существ, населяющих лес, поднялось и скрылось от зловещей опасности. Я услышал писк испуганного зайца, фырканье павшего оленя, и тяжелый галоп медведя. И всё это время я задыхался, наполовину задушенный отравленным воздухом.

После, я изо всех сил пытался освободиться от шелковой ловушки, которая уже подкралась к моему горлу, с неподдельным страхом я посмотрел на колдуна на другом берегу, и в тот же момент я увидел, как он повернул свой взор в другую сторону.

- Стоп! - раздался возглас из кустов.

- Баррис! - закричал я, на секунду позабыв, что нахожусь в ловушке.

Я видел, как колдун устремился вперёд, и услышал звук глухого удара, и стрельбы. Бах! Бах! Стрелял револьвер, и когда колдун упал у края озера, я увидел, как Баррис выпрыгнул на белый участок, и снова выстрелил один, второй, третий раз в корчащуюся фигуру у его ног. Затем произошло ужасное.

Из тёмных глубин озера выползла угрожающая тень, гротескная масса, безголовая, слепая, огромная, поглощающая всё на своём пути.

Приливная волна, вызванная тварью, ударила Барриса, он упал, и проехался телом по гальке, и волны снова накрыли его, а затем это упало на него - упал и я, потеряв сознание. Это то, что мне известно о Лунном старце и Синь. Я не боюсь насмешек учёных и прессы, поскольку знаю правду. Баррис покинул меня навсегда, и то, что убило его, всё ещё живо и по сей день и обитает в недрах Озера звёзд, а его спутники, эти гнусные твари, всё ещё ползают по окрестным лесам в Кардинал Вудс. Игры закончились, леса вокруг озера пусты от любых живых существ, кроме этих драконов, которые подчиняются зову Синя.

Генерал Драмонд знает, что потерял вместе с Баррисом, и мы, Пирпонт и я тоже знаем, что потеряли друга. Его последнюю волю мы нашли в ящике, я открыл его ключом, что он дал мне. Это было завёрнуто в клочок пергамент, на котором было написано:

«Лунный старец здесь, в Кардинал Вудс. Я должен убить его или он убьёт меня. Он создал и дал мне женщину, которую я любил - он сделал её - я видел это - он создал её из цветка белого лотоса, когда родился наш ребенок, он снова потребовал вернуть её, вернуть ту, которую я любил. Затем, когда я отказался, он ушел, и ту же ночь моя жена и ребенок исчезли из моего дома, и я нашел на подушке лепестки лотоса. Рой, женщина твоей судьбы, Изольда - может так статься, что она моя дочь. Бог поможет вам, ибо Лунный старец дал и отнял её у тебя, как если бы он был Ксанги, который и есть Бог. Я убью его, прежде чем он ускользнёт от меня, или же умру в попытке сделать это».

ФРАНКЛИН БАРРИС

Теперь мы знаем, что думал Баррис о Кюэнь-Ёине и Лунном старце. Я вижу, что газеты пестрят подробностями, которыми Ли-Хун-Чанг предоставил журналистам из подпольного Китая и Кюэнь-Ёиня. Змей Кюэнь-Ёиня зашевелился.

Мы с Пирпонтом забрали свои вещи из Кардинал Вудс. Мы морально и физически готовы к тому, чтобы присоединиться и возглавить первую правительственную операцию, которая будет направлена на Озеро Звёзд и очистит лес от этих крабов-драконов. Но для этого нужны люди, которые смогли бы составить конкуренцию этим тварям, поскольку мы так и не нашли тело колдуна, и я не знаю жив ли он или нет, я боюсь его. Всякое возможно...

Пирпонт, который нашел Изольду лежащей без сознания на берегу, не нашел ни следов крови, ни вообще каких-либо следов присутствия кого-нибудь, кроме нас. Быть может, он упал в озеро, но боюсь, что Изольда всё ещё думает, что он жив. Мы так и не смогли отыскать ни её дом, ни волшебную поляну, ни источник с камнем. Единственное, что осталось от её прежней жизни - это золотой змей в столичном музее и её золотой шар, символ Кюэнь-Ёиня; но последний больше никогда не менял свой цвет.

Когда я пишу эти строки, Девид и его собаки ждут меня во дворе. Пирпонт находится в оружейной, сортируя боеприпасы, а Холетт принёс только что ему холодного эля в большой деревянной кружке. Изольда склонилась над моим столом - она положила свою руку на мою и сказала: «Разве ты не думаешь, что сделал на сегодня достаточно, любимый? Довольно изводить бумагу своими домыслами».

Г.Б.Мэрриот Уотсон

«Оборотень»

Мой отец не из этих мест, и никогда прежде не жил в Харц-Маунтинс. В своей прежней жизни он был не более чем крепостным одного знатного венгерского дворянина, у которого было большое и богатое имение в Трансильвании, тем не менее, не смотря настолько, казалось бы, незавидную участь, он был хорошо образованным и состоятельным человеком. Я даже могу сказать более - он был на пути к богатству. Благодаря своему гибкому уму и врождённому благородству, которыми он сильно отличался от прочих, он был назначен своим господином ни много ни мало - на должность управляющего. Таков был закон - не важно, чего ты добился и каким количеством денег располагаешь: кто родился крепостным навсегда остаётся крепостным. Вот и отец мой был таким. Он был женат около пяти раз, и нас у него было трое: мой старший брат Сизар, Герман (это я) и наша сестра - Марселла. В той стране, где мы тогда жили, латынь всё ещё оставалась самым распространённым языком, по этой причине у нас были столь вычурные имена. Моя мать была очень красивой женщиной, но эта же ещё добродетель к всеобщему несчастью сыграла с ней злую шутку - её красоту приметил не только наш отец, но и господин, на службе у которого он был. Моего отца тогда отправили по какому-то делу, и пока его не было дома, моя мать, польщённая вниманием и ухаживаниями господина, дала ему то, чего он так хотел. Так сложилось, что отец вернулся раньше, чем его ждали, и увидел достаточно, чтобы понять что произошло. Свидетельство бесчестья моей матери было более чем красноречиво: он увидел их прямо в постели! Поддавшись порыву очевидных чувств, он быстро понял, что ему сейчас хотелось сделать больше всего на свете; и в тот же миг он решился убить свою неверную жену как и её любовника. Понимая, что он лишь крепостной и случись суд, вряд ли кто-то будет входить в его положение и разбираться в причинах его поступка - петля ему гарантирована, он спешно собрал все свои пожитки и накопленные деньги, которые успел заработать за годы службы, и тут же - как раз была середина зимы - запряг пару лошадей, подготовил нас к дороге и той же ночью мы покинули наш прежний дом, удаляясь всё дальше и дальше от нашего настоящего, которое медленно становилось прошлым. Отец опасался, что его будут искать, и если найдут, ему нечего им предложить что бы откупиться, поэтому нам пришлось уехать из той страны, где мы жили (местные власти всюду бы нашли его). Он гнал нашу повозку так долго, насколько смог, пока мы не вошли в лабиринт уединённый скалистых гор Харца. Разумеется, всё, что я вам сейчас рассказываю, сам я узнал многим и многим позже. Мои первые воспоминания о тех местах были связаны с пусть и немного ветхой, но уютной хижиной, в которой мы жили всей нашей семьёй. Располагалась она на границе трёх великих лесов, которые занимали почти всю Северную часть Германии. У нас был не большой участок земли, которую в летние месяцы возделывал отец, и хоть участок не давал такого уж богатого урожая, как бы нам хотелось, нам всего хватало. Зимой же мы почти никогда не выходили на улицу; и когда отец уходил в лес на охоту, он оставлял нас дома одних - снаружи было небезопасно, потому что в округе часть встречались волки. Мой отец купил этот дом у одного из местных охотников, которые жили в основном добычей зверя, а порой, когда подворачивалась такая возможность, подрабатывали кочегарами на здешней сталеварне. От нашего дома, до любого жилья в окрестностях, было около двух миль. Я до сих пор помню, как выглядело место, где он находился: высокие сосны, что росли выше по склону, прямо над нами, и широкая зелёная долина прямо под нами. Благодаря такому расположению, чтобы полюбоваться видом долины, не нужно было даже выходить из дому - склон под нами стремительно возвышался над округой. Летом пейзажи были просто потрясающие, а вот зимой всё прекращалось в настоящую ледяную пустыню. Я говорил, что отец охотился зимой. Каждый день он уходил, обязательно запирая за собой дверь, чтобы мы не выходили на улицу, пока его не было с нами. У него не было никого, на кого бы он мог нас оставить, или, по крайней мере, помочь с хозяйством - сами понимаете - довольно тяжело найти служанку в такой-то заповедной глуши; но было кое-что ещё. Даже если предположить, что он бы нашел подходящую кандидатуру, вряд ли бы он согласился на её присутствие, поскольку он питал явную неприязнь, не сказать даже - некое подобие страха пред всеми женщинами. Это сильно было заметно в отношении к нам, двум его сыновьям и нашей сестрёнке Марселле, которой доставалось сильнее всех. Вы можете подумать, что отец о нас не заботился. Это одновременно было и так, да и не совсем так. Нам всем было очень тяжело, потому, что отец, почему то был уверен, что мы можем причинить себе какой-то вред, потому он не позволял нам топить печь, пока его не было дома. Чтобы не замёрзнуть, нам постоянно приходилось находиться под тяжелыми медвежьими шкурами; и оставаться под ними столько, сколько сможем, пока отец не вернётся вечером домой. Мы очень радовались жаркому, пылающему, яркому пламени. Мой отец мог показаться странным в своей осторожности, но думаю, у него была тогда причина поступать именно так. Было ли это спровоцировано муками за совершенное им преступление, или таким образом он пытался привыкнуть к новой обстановке и ритму жизни, или и то и то в равной мере, но тем не менее он никогда больше не был счастлив, и чувствовал себя более-менее приемлемо, только когда занимался чем-то. Дети, которые много времени проводят наедине с собственными мыслями, начинают задумываться о том, о чём детям задумываться не свойственно. Мы были именно такими. В течении непродолжительных зим мы сидели в тишине, мысленно вспоминая те дни, когда снег растает, на деревьях появятся почки, затем листья, а птицы затянут свои трели, и самое главное - мы сможем гулять на улице.