Фрэнсис Гис – Жизнь в средневековой деревне (страница 39)

В XV веке вернулось процветание. Рост был неравномерным, неустойчивым, не раз замедлялся и сменялся падением – но все же Европа и ее деревни начали восстанавливаться. Депопуляция вызвала увеличение размера наделов, сокращение площади пашни привело к расширению пастбищ и стимулировало рост поголовья скота, навоза стало больше, отчего, вероятно, повысились урожаи. Состоятельные горожане заключали с освободившимися крестьянами договоры о разделе собранного зерна. «Сельской экономикой отныне заправляли крестьяне, за которыми стояли деньги горожан», – указывает Жорж Дюби⁶³¹.

Шло масштабное строительство. Крестьянские дома теперь возводились на каменном основании, с более прочным каркасом; во многих появились дополнительные комнаты или даже второй этаж с камином и дымоходом. Расширялись и господские дома. Приходские церкви перестраивались в новом, перпендикулярном стиле: вертикальные линии подчеркивались ажурной работой и нервюрами. Элтонская церковь сильно изменилась: появилась большая квадратная башня, боковые приделы были удлинены с обеих сторон, над нефом были устроены окна, дававшие свет, с юга добавилось еще одно крыльцо⁶³².

Процветание, однако, пришло не во все деревни, а некоторые и вовсе исчезли в эту эпоху. Около 1450 года, когда Англия в целом перешла к животноводству, в отдельных деревнях – примером может служить Уоррем-Перси – поля, на которых веками росли злаки, превратились в пастбища для овец. Особенно уязвимыми были небольшие и не слишком процветающие поселения, а также те, где было мало свободных арендаторов, – выселить последних было гораздо труднее, чем вилланов. Под угрозой оказались и те деревни, чьи сеньоры, будь то старые феодалы или недавно разбогатевшие толстосумы, имели связи с торговцами шерстью либо расчетливо приобретали новые земли⁶³³. В местах, где шло огораживание, семьи собирали пожитки и покидали деревню, погоняя своих животных. Хижины из глины и соломы рушились, канавы, обозначавшие границы владений, оплывали, заборы падали, дорожки и тропинки, протоптанные людьми и животными, исчезали среди бурьяна. Господский дом часто сохранялся, и в бывших комнатах бейлифа ночевали пастухи.

На картах, отображающих эти два явления, видна четкая взаимосвязь между полосой, где практиковалось земледелие «открытой равнины», и местонахождением заброшенных деревень. Еще одну взаимосвязь можно выявить, сравнив эти две карты с третьей, где показаны огораживания XV и XVI веков⁶³⁴. «В течение полутора веков после ухода „черной смерти“ каждая десятая деревня в Англии исчезла с лица земли», – говорит один историк, пожалуй несколько преувеличивая⁶³⁵. К 1600 году более тридцати деревень в Хантингдоншире обезлюдели; в одних местах остались руины церкви, в других – все еще различимые контуры усадьбы, в третьих – лишь следы борозд, видные с воздуха⁶³⁶.

Старому сословию землевладельцев неожиданно был нанесен сокрушительный удар – в 1536 году Генрих VIII издал свой знаменитый указ о роспуске монастырей. Король, враждовавший с Церковью из-за своих разводов и, как многие монархи, нуждавшийся в деньгах, жестоко расправился со всеми крупными монастырями и присвоил их владения, которые затем продал, получив прибыль в полтора миллиона фунтов. Закрыли в числе прочих и аббатство Рэмси. Хантингдонширский летописец Эдмунд Гибсон замечает: «Большая часть земель в графстве принадлежала аббатству… там обосновалось много новых покупателей»⁶³⁷. То были предприниматели, торопившиеся зарабатывать деньги, и неудивительно, что многие из них быстро разглядели перспективы овцеводства.

Огораживания происходили и на континенте, но не в таких масштабах, как в Англии, где многочисленные, но небольшие очаги сопротивления не могли остановить наступления овец: как говорили тогда, теперь овцы пожирают людей, а не наоборот. Результатом процесса стали «много споров, большое число памфлетов, ряд правительственных расследований, несколько парламентских постановлений, не возымевших действия, и восстание в Мидлендсе в 1607 году», – подытоживает Алан Бейкер⁶³⁸. И все же многие старые деревни сохранились, а некоторые даже сделались более населенными и обрели новый облик: ремесленники стали покидать города, отчасти из-за внутрицехового регулирования, и занялись выделкой и окраской тканей, дублением кож и т. д. на селе, где отныне дышалось свободнее, чем в городе. Некоторые деревни выросли в промышленные центры. Одна из них, Бирмингем, на протяжении XVI века превратилась в бурно растущий город с полуторатысячным населением, где производили в основном кожу и ткани⁶³⁹.

В выращивании зерновых культур были достигнуты запоздалые успехи. На протяжении XVII века урожайность повышалась, хотя и медленно; в Англии она составила в среднем семикратный прирост⁶⁴⁰. Угроза голода почти окончательно отошла в прошлое. «Нельзя говорить, что голод… был вездесущей угрозой для бедняков при Стюартах», – утверждает Питер Лэслетт⁶⁴¹.

В 1610 году херефордширский крестьянин Роуленд Воган решил проблему недостаточной площади лугов и нехватки сена, досаждавшую средневековым феодалам и крестьянам: он разработал новый метод орошения⁶⁴². Это и другие усовершенствования агротехники позволили удовлетворять потребности в английской продукции как самой Британии, так и стран Европейского континента и английских колоний. Рынок создавал новые возможности для амбициозных, трудолюбивых, знающих и удачливых, но одновременно расширял пропасть между богатыми и бедными селянами. Центральное место в экономике заняли индивидуальные предприниматели: те, кто обладал средствами, пользовался земельным рынком для покупки новых участков и округления своих владений, в результате чего образовывались компактные наделы, которые можно было обносить заборами или изгородями и выводить из-под общинного регулирования. На другом конце социальной лестницы увеличилось число безземельных работников. Несмотря на перемены, кое-где сохранялась старая система «открытых полей» с совместной вспашкой, общим выпасом скота и деревенскими постановлениями. В 1545 году судебный сход в Ньютон-Лонгвилле (Бакингемшир) решил, «что никто не должен пасти свою скотину на засеянных полях, разве что на собственных землях, начиная с ближайшего праздника Пятидесятницы до тех пор, пока рожь и пшеница не будут убраны, под угрозой штрафа в четыре пенса…»⁶⁴³. Но будущее отныне принадлежало землевладельцам-одиночкам. «Разрушение системы общих полей, снижение эффективности органов самоуправления деревней и появление обособленной группы богатых арендаторов [означали] торжество индивидуализма над интересами общины», – замечает Кристофер Дайер⁶⁴⁴.

В числе последних хранителей старой общинной традиции были колонисты, поселившиеся в Новой Англии. Прибывая туда, они основывали деревни с церковным двором и общим лугом (но без усадебного дома), делили поля на полосы, количество которых зависело от состояния каждого, пахали их сообща, выводя большие упряжки с волами, созывали собрания, где избирали должностных лиц и принимали постановления относительно выращивания злаков, выпаса скота и сооружения изгородей⁶⁴⁵. Но в изобилующей землей Северной Америке земледелие «открытой равнины» не имело смысла, и вскоре стало очевидно, что там следует создавать отдельные фермерские хозяйства. (Стоит отметить, однако, что даже ориентированное на передовые технологии американское сельское хозяйство оказалось невосприимчивым к радикальным изменениям; до появления трактора считалось, что один-два акра – вполне достаточная дневная норма для двоих мужчин и плужной упряжки.)

Что касается Элтона, то он пережил голод, «черную смерть», роспуск монастырей и огораживания. Более того, в деревне появилась архитектурная достопримечательность – Элтон-Холл, внушительное сооружение, обведенное рвом. Возведение Элтон-Холла началось около 1470 года при сэре Ричарде Сапкоте и продолжалось в последующие века. То была долгая эра процветания, когда строились новые крестьянские дома и расширялись старые усадьбы. Ричард Кромвель, сын мужа сестры Томаса Кромвеля, министра Генриха VIII, приобрел аббатство Рэмси и стал владельцем всех его поместий. Элтон, однако, перешел к другому владельцу, благодаря которому удостоился особого места в путеводителях. Король подарил его Екатерине Говард, своей пятой супруге, в качестве jointure – имущества, которым она могла пользоваться при его жизни и которое переходило в ее собственность после его смерти. Но затем Екатерина была казнена за прелюбодеяние, Генрих вернул Элтон себе и в 1546 году преподнес его своей последней жене, Екатерине Парр, при которой Элтон-Холл подвергся крупной перестройке. После ее смерти в 1548 году Элтон вновь стал владением короны. Он принадлежал Эдуарду VI, когда тот был младенцем, затем королеве Елизавете и Якову I, которые подарили его сэру Джеймсу Фуллертону и Фрэнсису Максвеллу. Потом деревня оказалась в собственности сэра Томаса Коттона, который провел, вероятно, одно из последних заседаний манориального суда (1633 г.). От Томаса Коттона Элтон перешел к Фрэнсис, дочери Томаса, и ее мужу сэру Томасу Проби, после них – к представителям боковой ветви того же семейства, получивших пэрское достоинство и ставших известными после этого как графы Кэрисфорт, а в 1909 году – к племяннику одного из Кэрисфортов, взявшему фамилию Проби. Потомки его до наших дней проживают в Элтон-Холле⁶⁴⁶.