Фрэнсис Гис – Жизнь в средневековой деревне (страница 27)

Когда колосья были сжаты и связаны в снопы, а последние – уложены в копны, жители деревни перевозили урожай в свои амбары и сараи. Там зерно обмолачивали, для чего использовали древний инструмент – цеп (две палки, свободно соединенные между собой), а потом провеивали, подбрасывая в воздух на куске материи или в корзине и при необходимости обмахивая веялкой. Помимо уборки зерновых, следовало производить «выдергивание гороха», который созревал в конце сентября и должен был тщательно охраняться от воров.

Урожаи, собираемые крестьянами на своих полях, едва ли могли сравниться с урожаями на господском наделе, имевшем множество преимуществ. Приемлемым показателем для пшеницы считалось сам-третей с половиной, для ячменя норма была чуть выше, для овса – чуть ниже. При этом всегда сохранялась угроза неурожая. Согласно расчетам Родни Хилтона, в поместье епископа Вустерского средний крестьянин мог прокормить семью из трех человек, заплатить десятину Церкви и собрать достаточно зерна, чтобы продать его на двенадцать или тринадцать шиллингов: вырученные средства шли на внесение арендной платы и исполнение других денежных обязательств⁴²⁵. Если от него требовали денежный оброк вместо барщины, ему приходилось дополнительно продавать домашнюю птицу или шерсть либо рассчитывать на доходы жены или сыновей. Как отмечает Фернан Бродель, «оставаясь рабом своих сеньоров, крестьянин оказывается и рабом самого хлеба»⁴²⁶.

В период уборки урожая действовало больше деревенских постановлений, чем в течение остального года. «Записи манориальных судов пестрят упоминаниями о штрафах за кражу снопов в поле; за амбаром тоже нужно было пристально следить», – замечает Олт⁴²⁷. Небольшой размер средневекового снопа – до двадцати штук в бушеле – вводил в соблазн. В «Seneschaucie» перечисляются места, где обычно прятали украденное: «за пазухой, под туникой, в сапогах, в карманах, в мешочках, спрятанных возле амбара»⁴²⁸.

Для выпаса скота на стерне после жатвы требовалось отдельное соглашение между жителями деревни. Иногда устанавливалась общая для всех дата, например Михайлов день, – к этому времени каждый заканчивал уборку урожая. В некоторых постановлениях указывалось, что пасти скотину на своем участке можно лишь после того, как с прилегающих соседских земель уберут урожай на глубину в один акр. С коровами, способными пастись на ограниченном пространстве, проблем не возникало, но овцам и свиньям приходилось ждать конца осени⁴²⁹.

Молотьбу и провеивание сначала производили на господском наделе, а затем уже на крестьянских землях. Для этой работы семьи в очередной раз кооперировались между собой. Зимой наступало затишье – конечно, относительное. Нужно было ухаживать за животными, чинить упряжь и плуг. Следовало также поправлять заборы, изгороди и канавы, как на господской земле, так и на крестьянской, чтобы они служили преградами там, где пашня примыкала к дороге или тропе для скота. Требовали ухода дома, коровники, загоны и сараи, а также сельскохозяйственный инвентарь: «Хороший хозяин сам изготовляет хотя бы некоторые орудия и принадлежности»⁴³⁰.

Настоящими мастерами на все руки были коттеры. Не имея ни плугов, ни скота, они редко принимали участие в пахоте, а вместо этого занимались «ручной работой» – орудовали лопатой и вилами, стригли овец, сооружали плетни, сажали бобы, рыли канавы, скашивали жниво, варили эль и даже охраняли задержанных, ожидавших суда. Коттеров обычно нанимали состоятельные крестьяне во время уборки урожая за плату в виде одиннадцатого, пятнадцатого или двадцатого снопа. Жены и дочери коттеров занимались прополкой и различными подсобными работами⁴³¹.

Коттеры стояли в самом низу деревенской социальной лестницы, но даже они были способны отстаивать свои права, о чем свидетельствует примечательная запись в элтонских судебных документах, относящаяся к 1300 году. Одной из немногочисленных повинностей элтонских коттеров была помощь в заготовке сена на господском наделе. Несколько человек, в том числе три женщины, были привлечены к суду «за то, что они не пришли грузить сено на телеги сеньора для его перевозки в поместье, как делали в прошлом, по свидетельству Хью, булавоносца. Они пришли и утверждают, что должны следовать этому обычаю только из любви (amor), по просьбе распорядителя или управляющего. И они просят, чтобы трое свободных держателей и другие люди расследовали это. Явились назначенные для этого присяжные и сказали, что названные крестьяне должны заготавливать господское сено на лугу, а также во дворе господина аббата, но не обязаны грузить его в телеги на лугу, если только это не делается из особой любви, по просьбе господина».

Итак, по решению суда сено хозяина поместья, собранное в копны, оставалось на его лугу, коттеры же могли ждать, пока его не привезут во двор господского дома. Управляющий признал, что не может разрешить спор без ссылки на правила и предшествующие случаи, а это предполагало сверку с записями аббатства Рэмси, и постановил, «что названные коттеры должны обсудить это требование с господином аббатом и войти в соглашение с ним». Чем закончилось дело, мы не знаем⁴³².

Трогательная картина в «Видении о Петре Пахаре» – супруги вместе пашут, муж идет за плугом, жена направляет упряжку, рядом с ними младенец и ребенок постарше – говорит о том, что жена бедняка участвовала во всех работах, какие требовались в хозяйстве⁴³³. Однако в большинстве крестьянских семей существовало традиционное разделение между работой «вне дома» и «домашней» работой. «Домашняя» работа, которая выпадала на долю женщин, далеко не всегда выполнялась в помещении. Помимо прядения, ткачества, шитья, сыроварения, приготовления пищи и уборки, женщины занимались добыванием съестного, садоводством, прополкой, сенокосом, переноской грузов и уходом за животными. Они участвовали в уборке господского урожая, если только не освобождались от этого, и помогали в перевозке зерна для своей семьи. Нередко женщины выступали в качестве наемных работниц и иногда получали такую же плату, как и мужчины⁴³⁴. По мнению Родни Хилтона, крестьянки в целом пользовались большей свободой и «занимали внутри своего класса более выгодное положение, чем женщины, принадлежавшие к аристократии или буржуазии, – возможно, даже более выгодное, чем женщины в капиталистической Англии раннего Нового времени»⁴³⁵. Это не означает, что жизнь крестьянок была легче, чем у более состоятельных женщин, – просто на них налагалось меньше ограничений в рамках своего класса. «Важнейшая особенность их существования, о которой следует помнить, – добавляет Хилтон, – заключается в том, что они принадлежали к трудящемуся классу и участвовали в ручном сельскохозяйственном труде»⁴³⁶.

Для многих деревенских женщин одной из главных ежедневных забот был уход за домашним скотом. По традиции женщина обихаживала птиц, но, кроме того, она часто кормила, доила, мыла и стригла различных животных.

Если говорить о скотине, главная трудность состояла в том, чтобы прокормить ее зимой: нехватка корма, как долго считалось, вынуждала крестьян ежегодно устраивать «забой на Михайлов день». Учитывая высокий уровень естественной убыли, такой забой при небольшом размере стада угрожал его существованию⁴³⁷. Нехватка кормов, безусловно, сыграла свою роль в снижении численности животных, но некоторые зажиточные крестьяне, несомненно, умели решать эту проблему. В Бауэрчоке (Уилтшир) 23 держателя владели 885 овцами, то есть на одного владельца приходилась 41 овца; в Мертоне у 85 держателей имелось 2563 овцы, а у одного из них – 158⁴³⁸. Чтобы каждый мог найти своих овец в деревенском стаде, их клеймили или наносили знаки при помощи красной охры, о покупке которой неоднократно говорится в записях⁴³⁹.

И крестьяне, и сеньоры считали овец «денежными» животными. Овца стоила всего один-два шиллинга (для сравнения: свинья – два с половиной), но давала пять продуктов, годных для продажи: шерсть, мясо, молоко, навоз и шкуру (последняя, благодаря своим особым свойствам, после выделки становилась чрезвычайно долговечным материалом для письма). Время ягнения приходилось на раннюю весну, между окончанием зимы и весенним севом, чтобы ягнята, отнятые от матерей в возрасте двенадцати недель, могли вместе с ними пастись на прошлогоднем пшеничном поле⁴⁴⁰. Овец стригли в середине июня, после чего шерсть отвозили на рынок – для элтонцев, вероятно, речь шла о Питерборо, расположенном примерно в восьми милях от их деревни. В Средневековье с овцы состригали от полукилограмма до килограмма с небольшим, что гораздо ниже современного показателя (два килограмма)⁴⁴¹.

Во время «забоя на Михайлов день» охотнее всего закалывали свиней, поскольку они главным образом шли на приготовление пищи, а их мясо хорошо сохранялось. Свиноматка приносила приплод два раза за год и, согласно «Трактату о хозяйстве», должна была приносить семь поросят в каждом помете⁴⁴². Судя по записям Стивенеджа (Хартфордшир), относящимся к концу XIII века, свиноматки приносили до девятнадцати поросят в год, что «достаточно хорошо даже по современным стандартам»⁴⁴³. На второй год их можно было «с выгодой» съесть: свиньи служили источником жира, которого всегда не хватало в рационе средневекового человека⁴⁴⁴. Свиньи сами добывали себе пропитание, ища желуди, буковые орехи, дикие яблоки, лесные орехи и листья с лесной подстилки. За право выпаса свиней, осуществляемое в основном осенью, их владельцы платили сеньору так называемый паннаж: в Элтоне он составлял от четверти пенса до двух пенсов, в зависимости от размера свиньи⁴⁴⁵. Вероятно, первоначально паннаж был штрафом за чрезмерное поглощение свиньями плодов лесных деревьев, что могло лишить пищи диких кабанов, любимой дичи сеньоров. Зимой достать корм для свиней было труднее, но можно было давать им сыворотку, побочный продукт сыроварения⁴⁴⁶.