Фрэнсис Гис – Жизнь в средневековой деревне (страница 19)
Один праздник – День бодрствования – везде отмечался по-разному. Вероятно, уже в XIII веке (во всяком случае, не позднее) он заключался в том, что люди не спали всю ночь, утром шли на мессу в честь святого покровителя, а день проводили в различных забавах. Для последних нередко служил церковный двор, что не нравилось духовенству. Роберт Мэннинг писал в своем «Наставлении о грехах» (1303 г.), стихотворном переводе французского трактата XIII века «Manuel des Pechiez»:
Тогдашний проповедник осуждал развлечения простых людей: «Пустые игры и шутки, рождественские песенки, глупые выходки… подарки фиглярам, чтобы выслушивать от них пустые россказни… драки… борьба, другие упражнения, требующие силы»282.
Многие деревенские игры были одинаково популярны у детей, подростков и взрослых и дошли до наших дней: жмурки, игра в бары, боулинг. И стар и млад играли в шашки, шахматы, триктрак, но чаще всего – в кости. Из подвижных развлечений упомянем футбол, борьбу, плавание, рыбалку, стрельбу из лука и нечто вроде тенниса, когда вместо ракетки мяч отбивали рукой, обернутой тканью. На иллюстрациях к Псалтыри Латрелла (ок. 1340 г.) мы видим загадочные игры с палками, мячами и различными приспособлениями – отдаленные прообразы современных командных видов спорта. Самыми же зрелищными забавами были бои быков и петушиные бои.
Однако любимым времяпровождением взрослых, несомненно, была выпивка. Мужчины и женщины собирались в «таверне» – как правило, то был дом соседа, недавно сварившего эль. Напиток стоил дешево, причем цена была фиксированной: три галлона (около 13 литров) за пенни. Средневековые селяне проводили там вечер точно так же, как современные – в местном пабе. В XIII веке, как, впрочем, и позднее, возлияния сопровождались несчастными случаями, ссорами и насилием. Скупые записи манориальных судов рассказывают о некоторых печальных событиях. Протоколы королевских коронеров, сообщающие о происшествиях со смертельным исходом, зачастую пестрят живописными подробностями. В 1276 году житель Элстоу Осберт Ле Уэйл, сын Уильяма Кристмаса, проведя вечер в Бедфорде, возвращался домой около полуночи, «пьяный и отвратительно объевшийся», упал и ударился о камень, так что «голова его разбилась вся целиком»283. Один упал с лошади, возвращаясь домой из таверны; другой свалился в колодец на рыночной площади и утонул; третий облегчался в пруду и ушел под воду; четвертый нес горшок с элем по деревенской улице, был укушен собакой, споткнулся, подбирая камень, и ударился головой о стену; ребенок соскользнул с коленей пьяной матери и оказался в кастрюле с горячим молоком, стоявшей на очаге284.
Попойкам нередко сопутствовали жестокие ссоры, о чем свидетельствуют документы бедфордширских коронеров. В 1266 году, «приблизительно во время отхода ко сну», трое мужчин, выпивавших в таверне города Бедфорд, поссорились на королевской дороге; двое из них напали на третьего и ударили его серпом в сердце285. В Бромхэме (1272 г.) четверо мужчин, которые пьянствовали в таверне, начали приставать к проходившему мимо Ральфу, сыну бромхэмского викария, потребовав от него назвать себя. Ральф с вызовом ответил: «Человек, а ты кто такой?» Один из сидевших в таверне, Роберт Барнард из Вутона, «будучи пьян», ударил Ральфа топором по голове. Вдова Ральфа показала, что все четверо напали на ее мужа с топорами и шестами, и обвинила хозяина таверны и его жену в подстрекательстве к нападению286. В другой раз убили ни в чем не повинную женщину. Четверо жителей Вутона, нагрузившись в Бедфорде, возвращались домой, когда один из них внезапно, «без всяких иных побуждений», повернулся, натянул лук и прицелился в человека, следовавшего за ними. Единственная женщина в компании вутонцев, Марджери Ле Уайт, бросилась между двумя мужчинами, получила стрелу в горло «и мигом умерла»287.
Насилие не всегда было связано с выпивкой. Элтонские судебные записи сообщают о многочисленных ссорах, но обычно не раскрывают их причин. Из коронерских актов становится ясно, что размолвки возникали из-за долгов – например, из-за полпенни, которые один брат одолжил другому, – краж (бушель муки, корзина, курица), незаконного проникновения в жилище, а один раз попросту вследствие «застарелой ненависти». Порой вражда вспыхивала из-за женщин: два брата в Радуэлле (Бедфордшир) обнаружили свою сестру Джулиану «лежащей под стогом сена» с молодым человеком, который «мгновенно встал и ударил [одного из братьев] по макушке, в мозг, по-видимому топором, и тот сразу же умер». Любовники бежали288. Вмешательство в домашние распри не всегда приносило плоды: так, когда Роберт Хэринг из Астона в Бедфордшире и его жена Сибил поссорились, обедавший с ними друг попытался помирить супругов и скончался от удара топором289.
Иногда насилие принимало большой размах. Коронер из Бедфордшира сообщал об убийствах, ставших результатом различных событий: стычки между приближенными одного рыцаря и людьми настоятеля аббатства Лэнтони; осады церкви в ходе спора о праве на участок земли, при множестве участников с обеих сторон; настоящей битвы между деревнями Сент-Нотс и Литтл-Барфорд290.
Мы говорим о тех, кто нарушал закон время от времени, но по сельской местности, кроме того, бродили шайки закоренелых преступников. В записях бедфордширских коронеров говорится о злодеяниях банды грабителей, которые в 1267 году пришли с мечами и топорами в деревню Ханидон – во время вечерни или около того, – схватили мальчика по имени Филип, «который шел из отцовского дома», «избили, жестоко обошлись с ним и ранили его» и заставили идти с ними к Ральфу, сыну Джеффри. Узнав голос мальчика, Ральф открыл дверь, разбойники набросились на него, ранили и связали, убили мать и слугу Ральфа, разграбили дом. Затем они ворвались в семь других домов, вынесли добро, убили и ранили еще нескольких человек. Филипу удалось бежать и поднять тревогу, но грабители скрылись и, по-видимому, так и не были задержаны291.
Другая шайка «преступников и воров» в 1269 году точно так же напала на деревню Рокстон. Злоумышленники проломили стену дома и унесли «все имущество», потом ворвались в соседний дом и убили женщину, лежавшую в постели, наконец, вторглись в дом Джона Сапожника, сломав дверь и окна, вытащили самого Джона наружу и прикончили, а его жену, дочь и слугу ранили. Вторая дочь спряталась «между корзиной и сундуком» и убежала, чтобы подать сигнал тревоги. Грабителей опознала умирающая жена Джона Сапожника: оказалось, что один – бывший слуга настоятеля Ньюнемского аббатства, остальные же – сборщики десятины для Колдуэлского аббатства и «перчаточники из Бедфорда». Все были задержаны и преданы суду292.
Один вор стал жертвой, совершая преступление: он проник в дом по лестнице, чтобы украсть окорок, висевший на стропиле. Хозяйка дома Матильда Болл увидела, что он уходит, и подняла тревогу, вор разволновался, упал с лестницы и сломал шею293.
Глава VI. Брак и семья
Базовой социально-экономической единицей деревенской общины было семейное домохозяйство. Число его членов менялось на протяжении жизненного цикла одного поколения: молодая пара, пара с детьми, с бабкой и дедом, с братом или сестрой (или теткой, или дядей), одинокая вдова или вдовец. Информация о составе среднего домохозяйства скудна и ненадежна, но ученые сходятся во мнении, что оно было небольшим, не более пяти человек, и чаще всего нуклеарным: муж и жена с детьми или без них. Размер его, как правило, отражал экономический статус: в богатых домохозяйствах насчитывалось больше детей, они включали других родственников и одного-двух слуг294.
Одна из важнейших черт крестьянского хозяйства XIII века – автономия. Более крупные родственные группы (клан, «sippe» – расширенная семья, род), так много значившие в англосаксонской Англии и раннесредневековых Франции и Германии, утратили функции, связанные с защитой и надзором, так как необходимость в них отпала. Эту роль теперь играли блюстители закона и судебные органы общины и государства.
Два основных понятия, определяющие историю семьи, – брак и наследование – тесно связаны между собой. На «открытой равнине» земельные угодья, как правило, не делились и переходили к одному наследнику, обычно старшему сыну. Рассмотрение семидесяти пяти случаев наследования в мидлендской деревне Уэйкфилд дало следующие цифры: в сорока семи случаях отцу наследовал единственный сын, в девяти случаях сына не было и владения отходили к дочери (или дочерям). В остальных девятнадцати случаях сын или дочь наследовали матери, брат или сестры – брату, дядя – племяннику или племяннице, кузен – кузине; в одном случае муж (предположительно, второй) наследовал жене. Если не было сына, а лишь дочери, две или больше, земля делилась между ними295.
Вдовы обладали меньшими, но тем не менее фиксированными правами, которые различались от места к месту. Согласно обычному (феодальному) праву, доля вдовы в землевладении составляла от одной трети до половины, но часто случалось так, что вдова автоматически становилась преемницей мужа не как наследница, а как оставшийся в живых соарендатор. Это позволяло женщине сохранить и содержать семью. Сеньор порой оказывал давление на вдову, побуждая ее повторно выйти замуж, чтобы в семье вновь появился мужчина, способный выполнять трудовые повинности. Но она могла сохранить свободу, нанимая работников. Большинство вдов все же обретали нового мужа или передавали землю взрослому сыну, однако некоторые продолжали вести хозяйство, оставаясь в одиночестве, – например, Сесилия Бенит из Куксхэма (Оксфордшир), чей сын был уже взрослым и даже стал старостой296. По словам Розамонд Фейт, права вдов, «похоже, были самыми постоянными и прочнее всего закрепленными из всех обычаев в области наследования»297. Эти права, как и обычаи, касающиеся наследования, в целом зависели от долгосрочных изменений количества доступной земли. Чем меньше ее было, тем привлекательнее становилось положение вдовы.