Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 62)

Преклонный возраст приносил свои трудности даже богатым флорентийцам, но такие, как Лапо ди Джованни Никколини могли рассчитывать на больший комфорт, чем их предки. Они также пользовались преимуществами тосканского местного обычая сохранять главенствующее положение capo di famiglia («главы семейства»), пока дышат. Повиновение и уважение, воспитываемые в детях, очевидным образом распространялись и на преклонные года родителей, к которым проповедники требовали относиться с добротой и терпением: «Люди не быки, которые чем старше, тем выносливее, — замечает Фра Бернардино. — Если [твой отец] болен, раздражителен в речах и вспыльчив характером, усыпь его дорогу розами»[887]. Учитывая власть capo di famiglia, обращение к нему с просьбами было и осмотрительным, и гуманным.

Лапо ди Джованни дожил до 1430 г. и занимал несколько важных общественных должностей. Ко времени своей смерти он был управляющим (vicario) замка в Вико Пизано[888]. Его сын Паоло сделал запись о его смерти и погребении с почтением, в котором можно разглядеть больше, чем просто удовлетворенность стоимостью похорон: «Всемогущий Бог призвал к себе благословенную душу Лапо, моего отца, сына Джованни Никколини. Пусть Бог в своем сострадании и милости даст его душе истинное прощение, а это случилось 24 декабря 1430 года в 10 часов… И мы велели привезти тело упомянутого Лапо из Вико Пизано во Флоренцию в запечатанном гробу 26 декабря 1430 года, и мы поместили упомянутый гроб в Сан Джакопо тра де Фоссе в тот же день в час вечерни. И мы похоронили его 27 декабря вечером в флорентийской церкви Санта Кроче в гробнице Джованни, его отца, у подножия алтаря, где захоронены другие члены нашей семьи, и где находится мраморная плита с написанным именем упомянутого Джованни, и наш герб находится посередине… И затем 4 января мы отслужили погребальную службу и поминовение упомянутому Лапо, моему отцу, поскольку таковы были наша обязанность и наше желание, потому что он был мужем большого достоинства и глубоко почитаемым во всех главных учреждениях нашей страны как дома, так и за рубежом. Хотя и было нехорошее время войны и чумы и хотя мы выплатили тяжелейшие налоги и у нас было мало имущества, мы воздали ему и себе почести сверх наших интересов, как должны делать хорошие сыновья. Мы много потратили, как явствует из книги наследников упомянутого Лапо, написанной рукой Бернардо Никколини».

Погребальный обряд требовал стягов, гербов и флагов, которые несли пешие и конные и которые знаменовали многочисленные отличия Лапо, деловые и политические, и большого количества священников: «Это потребовало больших расходов, и мы четыре младших сына, Паоло, Лоренцо, Бернардо и Отто, оплатили все, а также расходы за бдение… За все это да восхвалим и возблагодарим Господа, потому что я истратил свою четвертую часть по доброй воле и я надеюсь, что так же поступили и трое других»[889].

Брак и семья после Черной Смерти

Чума, пронесшаяся над Европой в 1347–1349 гг., опустошила Европу, многие регионы которой и так уже страдали от экономического и демографического упадка. Несмотря на беспрецедентную жестокость эпидемии и несколько ее повторных вспышек, средневековая семья обнаружила способность к быстрому восстановлению и частично компенсировала свои потери, благодаря ранним бракам и увеличению деторождения. Держания погибших от чумы арендаторов мирно передавались, обычно родственникам, и, невзирая на некоторые социальные трения, крупных потрясений удалось избежать почти повсеместно.

Сокращение населения имело и некоторые позитивные последствия. Поскольку оплата труда повысилась, а цены на землю понизились, серваж уступил место свободной аренде и наемному труду. Дома в XV в. увеличились в размерах, улучшилась их планировка и обстановка, особенно в городах. Пережившие чуму крестьянские семьи увеличили свои держания, а условия аренды стали лучше. Выиграв от новой системы образования, некоторые из этих семей, как, например, Пастоны в Англии, обогатились настолько, что перешли из низшего класса в дворянство.

Брак оставался экономическим союзом, приданое выросло и стало более важным, чем когда бы то ни было. Переговоры о заключении брака между богатыми семьями как в деревне, так и в городе были осмотрительными и церемонными, сама же процедура все чаще требовала церковных ритуалов. Однако и в браках, заключенных по соображениям выгоды, была возможна любовь, что доказывают письма Пастонов, а решительно настроенные молодые люди женились даже невзирая на возражения родителей.

V

КОНЕЦ СРЕДНЕВЕКОВЬЯ

Глава 15

НАСЛЕДИЕ

К последнему десятилетию XV в. завершение Реконкисты создало новую политическую силу — Испанское королевство, объединившее Кастилию и Арагон. Его правители финансировали путешествие из Генуи, делового центра Южной Европы, предприимчивого мореплавателя, который случайно открыл Новый Свет. Начало эпохи европейских географических открытий и колонизаций, с одной стороны, увенчало техническую революцию в книгопроизводстве и в военном деле, с другой — предшествовало протестантской Реформации, и потому оно стало для историков удобной вехой, отмечающей конец Средневековья.

Реформация принесла новые взгляды на вопросы брака и семьи, а новые экономические условия оказали на то и другое глубокое и длительное влияние. Если бросить взгляд на тысячелетие Средневековья, то оба института могут показаться в некоторых отношениях почти статичными по сравнению с изменениями, которые они претерпели в последующее время. Тем не менее, Средние века существенно трансформировали их, подготовив по существу формирование современной семьи. И римляне, и варвары нашли бы брак и семью в 1500 г. кардинально отличными от тех, к которым они привыкли.

Главным отличием европейской семьи эпохи Реформации от семьи времен римского владычества было сокращение ее функций. Религия являлась теперь достоянием христианской церкви, юрисдикция перешла в руки светских и церковных судов. Феодальный обычай, ремесленные гильдии, национальные правительства и вооруженные силы, школы и университеты все глубже вторгались в экономическую, социальную и образовательную функции семьи.

Тем не менее, место домохозяйства-семьи как основного кирпичика в здании общества осталось неизменным, а в одном направлении оно даже возросло. Крупные родственные группы — кланы, линьяжи, группы кровных родственников — потеряли свое относительное значение. Произошла не та «прогрессивная нуклеаризация» семьи, о которой говорили раньше, а нечто более сложное. Эволюция включала такие важные тенденции для возрождения супер-семьи, как усиление роли патрилинейных связей в среде земельной знати XI–XII вв. и укрепление больших патрицианских кланов или линьяжей в итальянских городах примерно в то же время. Могущество кланов или семейных групп нарастало и убывало в зависимости от силы государства: когда правительство было слабым, супер-семья — сильной, а когда правительство становилось на длительный срок активным, клан ослабевал. Напротив, вертикальным возрастным группам Средневековье придало постоянное значение с помощью внедрения фамильных имен, в которых история отражалась в обратном порядке: индивид получал сначала личное имя, а затем уже фамилию.

На протяжении тысячелетия Средних Веков домохозяйство обнаруживает вполне очевидные изменения в размерах и структуре, но оно не развивается по своей сущности. В конце, так же как и в начале эпохи, между различными типами семьи существовали одни и те же различия: крестьянские семьи отличались от знатных, бедные от богатых (в противоположность современной пословице, богатые имели больше детей), городские от сельских (одна из причин: между детьми легче поделить деньги, чем землю). В конце, так же как и в начале эпохи, в любой заданный момент времени семьи были «несовершенны», то есть в них или присутствовали лишние члены, или недоставало обязательных членов условной супружеской семьи, или и то и другое: пара родителей плюс дети.

В конце, так же как и в начале эпохи люди, вероятно, лишь очень редко жили в том семейном окружении, которое они бы хотели иметь. Гипотеза Р. Ринга о крестьянах из Фарфы IX в. западает в память. Если жители Фарфы мечтали о безопасности и дружеских отношениях с большим кругом родственников, они вряд ли были одиноки в своих желаниях. В XV в. флорентиец Леон Баттиста Альберти писал: «Я бы хотел, чтобы вся моя семья жила под одной крышей, обогревалась у одного очага и сидела за одним столом»[890]. Стержневые и составные семьи, рассмотренные Ф. Ле Плэ, и обнаруженные Дж. Хоумансом у крестьян, живших в зоне открытых полей и в лесной зоне, возможно, и вправду представляли собой естественные идеалы, разбитые безжалостной действительностью. История семьи в этом, как и в других аспектах, вероятно, требует новых психологических и эмоциональных методов и подходов.

Была продемонстрирована опасность выводов, основанных на недостаточном материале. Гипотезы, выдвинутые в 1960-е – 1970-е годы Ф. Арьесом, Л. Стоуном и Э. Шортером и утверждающие, что в средневековье эмоциональная жизнь семьи была бедна, не выдержали проверки последующими исследованиями. Свидетельств супружеских и родительских чувств не так много, особенно в первые столетия Средневековья, от которых вообще осталось крайне мало источников. Но выявлена достаточно богатая информация более позднего времени, чтобы показать, что семейные чувства проявляли и римляне, и франки, и англосаксы, и английские крестьяне XIII в., и итальянские купцы XV в., а также другие представители средневекового общества. Как писал Д. Херлихи: «Средневековая семья никогда не была эмоционально глуха; чем она действительно бедна — так это источниками»[891]. В свете последних исследований, по этому вопросу больше не существует разногласий.