Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 64)

Заключение брака создавало проблемы для низшего слоя мирян и для церковных судов. Для высшего слоя проблема состояла скорее в расторжении брака, которое беспокоило епископов и пап. Свободолюбивые короли и знать новых варварских государств были запуганы и задобрены до того, что отказались от лишних жен и по крайней мере начали скрывать своих наложниц, но стойко держались за односторонний развод, и в этом их поддерживало общественное мнение по причине необходимости наследников. Героические битвы, выдержанные Хинкмаром Реймсским и другими епископами и папами, помогали королевам и другим женщинам, угнетенным правом мужчин на развод, но создавали другие дилеммы для позднейших властей. Королевские пары ухватились за церковные правила о родственных узах, чтобы добиться аннулирования (в средневековом языке синонима развода) брака, несмотря на долгую совместную жизнь и наличие детей, как, например в случае с Людовиком VII и Элеонорой Аквитанской. Даже после того, как IV Латеранский собор лишил знать этого способа, отказавшись от крайностей запретов на семь степеней родства, ищущие развода (или разрыва обручения, как сэр Джон Пастон) использовали и поощряли коррупцию Ватикана, что дало в руки протестантов двойной аргумент в борьбе с католичеством: против коррупции и за упорядоченный развод. Перетолковав св. Павла, Лютер и Кальвин нашли, что прелюбодеяние жены является достаточной причиной для развода, хотя прошло еще немало времени, прежде чем даже протестанты стали придавать прелюбодеянию мужа равное значение и в список причин развода были включены измена и жестокость любого из супругов.

В условиях доминирования мужчин позиция средневековой церкви в вопросах развода может рассматриваться скорее как освобождающая, а не угнетающая женщин. Не была она и абсолютно негибкой, как изображается иногда. На протяжении всего Средневековья супружеские пары получали развод в церковных судах, от светских властей или от обоих сразу по самым разным причинам. Нотариальные акты Авиньона засвидетельствовали много решений о раздельном проживании по взаимному соглашению, «что являлось субститутом развода»[902]. Городской совет Гента повседневно занимался делами о расторжении брака, пытаясь по возможности примирить супругов: в 1377 г. Кателине Кант было предписано соединиться с Жаном Кантом, но Жан должен был изменить свое поведение; если он «играет в азартные игры или неумеренно пьет или уносит драгоценности из дома или распоряжается имуществом в ущерб семье», ему придется обратиться в епископский суд в Турнэ и получить за свой собственный счет формальное разрешение на раздельное проживание, которое было согласовано раньше[903].

Лютер нападал также на ограничения браков из-за родственных связей, остававшиеся после IV Латеранского собора, особенно на запреты на «духовное» родство, из-за которого некоторые священники делали отпущение грехов процветающим источником доходов. «Берите себе в супруги кого хотите, крестных родителей, крестников, дочь или сестру воспреемника, — разрешал Лютер своим последователям, — и не обращайте внимания на эти искусственные, высасывающие деньги препятствия»[904]. Оказалось, что критиковать существующие порядки значительно легче, чем исправить их. Сам М. Лютер интерпретировал текст Левит. 18 как запрещение двенадцати видам родственников вступать в брак, но его последователь Андреас Осиандер полагал, что здесь подразумевается еще несколько запретов и что законы Моисея и другие тексты добавляют еще несколько случаев недопустимых брачных и сексуальных отношений. Осиандера также беспокоило зрелище людей в его родном Нюрнберге, злоупотребляющих новой свободой и вступающих в откровенно кровосмесительные отношения[905]. В конце концов в христианском мире, католическом и протестантском, установилось относительно стабильное, хотя и не всегда последовательное, определение степеней родства, препятствующих вступлению в брак, однако основополагающее обоснование запрета на кровосмешение еще не подвергалось сомнению. Антропологи, историки и психологи и ныне столь же озадачены этим вопросом, как и теологи. В целом общество склонно следовать крестьянину из Монтайю, который умерял предрассудки здравым смыслом и находил скорее постыдным, чем греховным спать с сестрой, матерью или двоюродной сестрой, троюродной же сестре можно было «задавать жару».

Реформация развенчала и предпочтение, отдаваемое средневековой церковью целомудрию перед браком. Семейная жизнь превыше целибата, заявлял Лютер; брак создает здоровое тело и совесть, защищает имущество и честь. Он закладывает основы домохозяйства, которое создало все общественные ценности[906]. Многие из достоинств, приписываемых Лютером браку, могли бы быть заимствованы у Хинкмара Реймсского, который еще за семь столетий до Лютера указал на то, что функция брака — внесение порядка в социальные отношения. Как и Лютер, Хинкмар ценил брак, но как и св. Павел, полагал, что целомудрие еще лучше.

Массовые представления Средневековья всегда включали секс, благодаря Боккаччо, фаблио, трубадурам и Андреасу Каппелану. Однако в литературе представлен только внебрачный секс. Современные исследования подтверждают, что он действительно существовал, но они проливают свет и на секс в браке — как замечал другой крестьянин из Монтайю: «И все же чаще всего люди занимаются любовью в браке». Церковь никогда не закрывала глаза на сексуальные потребности мужей и жен, на что указывают ее первые осторожные высказывания о взаимном «брачном долге» супругов. Секс как предмет для размышлений был даже более важен для церкви, чем для мирян, которые относились к нему более легко. Из пенитенциалиев видно, что церковь придерживалась очень узких взглядов на то, что пристойно в спальне, и возражала вдвойне против способов, которые способствовали контрацепции. «Супруги никогда не бывали одни на супружеском ложе, — пишет Дж.-Л. Фландрен, — тень проповедника витала над их шалостями»[907]. И действительно, церковные справочники информировали исповедника о тех приемах, которые квалифицировались как греховные, однако, сомнительно, чтобы он мог эффективно бороться с ними, поскольку его благоразумно предупреждали не вдаваться в детали, расспрашивая своих прихожан, чтобы не заронить дурные мысли в их головы.

Средневековые теологи в основном следовали св. Иерониму, а не св. Августину и осуждали секс для удовольствия. Однако этот грех было не так просто установить, и, вероятно, он не очень четко опознавался и самими супругами. Испанский теолог Фома Санчес был первым влиятельным церковным деятелем, который зашел столь далеко, что одобрил секс в браке без намерения произвести потомство, если произведению потомства не ставятся никакие препятствия[908]. Однако если учитывать средневековые представления о воспроизводстве, либерализм Санчеса и не был столь необходим. Было широко распространено мнение, что в момент оргазма женщина испускает собственные семена, которые, по крайней мере по учению Галена, важны для зачатия. Поэтому в теологических кругах обсуждался вопрос, не должен ли муж продолжать акт до оргазма своей жены. Антоний Гваинери, профессор медицины в университете в Павии в своем «Трактате о чреве» («Tractatus de matricibus»), написанном в начале XV в., утверждал, что удовольствие обоих супругов способствует зачатию. Поэтому Гваинери давал подробные указания для мужа, как возбудить свою жену поцелуями и ласками, пока не заблестят ее глаза и она не начнет говорить короткими словами, до полной готовности. Гваинери советовал применять вещества, увеличивающие удовольствие для дамы, которой он рекомендовал некоторые детали оптимального лежачего положения[909].

Гваинери соглашался с церковью в том, что целью брака является деторождение. В действительности же контрацепция и аборт не слишком обсуждались в Средние Века; история дебатов по этим вопросам начинается в Новое время. Напротив, детоубийство перестало быть спорным. Неустанные усилия христианской церкви привели к тому, что принятые в классическом мире средства контроля за ростом населения были категорически запрещены. К сожалению, гуманная идеология церкви не решала проблему. В соответствии с исследованием Р. X. Хельмхольца, кентерберийские документы конца XV в. содержат «много свидетельств» о продолжении традиций детоубийства и, хотя списка соответствующих случаев нет, можно полагать, что они были «достаточно обычным» явлением[910]. Постепенная передача дел о детоубийстве в светский суд на протяжении последующих веков, как оказалось, совершенно не решала проблему, и Дизраэли утверждал, что детоубийства едва ли менее распространены в викторианской Англии, чем в пользующейся дурной славой Индии. Трудно не согласиться с выводом В. Л. Ленгера, что только контрацептивные средства XX в. и легализация абортов — невзирая на противодействие церкви — «устранили все серьезные причины для нежелательной беременности и детоубийства»[911].

Область, в которой семейная жизнь улучшалась на глазах, особенно в позднее Средневековье, — это физическое окружение. К XV в. люди на обоих концах социальной лестницы выиграли в комфорте, пространстве и уединенности. Крестьяне превратили однокомнатные хижины в трехкомнатные дома и создали обстановку деревенского среднего класса. Земельная аристократия заменила свои холодные донжоны XII в. на уютные замки Кейстер. Наиболее бросающаяся в глаза купеческо-банковская городская аристократия, чьи величественные резиденции, совмещавшие жилой дом и контору, высились в патрицианских кварталах городов от Фландрии до Сицилии, украсили удобные помещения не только с роскошью, но и с эстетическим вкусом; обе эти концепции совмещались с третьей — семейная гордость. Генуэзский делец Франческо Сассетги, погрязший в долгах, надеялся сохранить свой палаццо: он «принес большой почет нашей семье» и «восхвалялся в Италии и повсюду, потому что он так красив и стоил столько денег»[912].