Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 60)

Первая панель триптиха изображала торжественное публичное собрание, обычно в церкви, друзей и родственников заключающих брак семей, но только мужчин. Жених присутствовал на церемонии, невеста нет; вместо нее выступал ее отец или другой мужчина, который осуществлял над ней власть, и приносил официальный брачный обет ее будущему мужу. Жених в свою очередь обещал принять свою невесту через определенное договором время и на согласованных условиях. Нотарий фиксировал условия в документе (sponsalia), который не носил обязательного характера по закону, но который связывал обе стороны, и кровная распря была наиболее вероятным результатом его разрыва любой из сторон[852].

На второй панели триптиха женщины, члены семьи и подруги, присоединялись к мужчинам в доме невесты в «день кольца»[853]. Теперь нотарий задавал формальные вопросы, предписанные церковью, чтобы убедиться в свободном согласии, затем протягивал правую руку невесты к жениху, который надевал обручальное кольцо ей на палец (в других местах священник освящал кольцо и передавал его жениху). Жених, его семья и друзья раздавали подарки, а семья невесты приглашала всех на пир, в то время, как нотарий завершал составление instrumentum matrimonii[854].

Невеста не сразу переезжала в свой новый дом, но ее приданое доставлялось туда с максимальной публичностью. Ответные дары мужа растягивались на длительный период, и их могли позднее вернуть, предположительно с согласия жены, родственнику или профессиональному кредитору, который дал их. Строго временными были кольца, которые, согласно флорентийскому обычаю, заимствовались у родственниц мужа, чтобы приветствовать невесту в ее новой семье и которые она, в свою очередь, должна была отдать последующим новым невестам. Подарки в виде еды на свадебном пире символизировали ту же преемственность, поскольку невеста позднее участвовала в приготовлении свадебных блюд для других.

Третьей панелью триптиха была nozze («ночь»). Чтобы брак был perfetto («совершенен»), что подразумевало в первую очередь его полную публичность, невеста переезжала в дом мужа, в короне и свадебном туалете, с факелами, верхом на белой верховой лошади, в сопровождении отряда друзей ее мужа. В Риме частью церемонии nozze была остановка у церкви, где пара выслушивала мессу и получала благословение; во Флоренции церковной службы могло и не быть[855].

Если брак еще не был физически подтвержден, то это происходило сейчас, между пиршествами и развлечениями, которые могли продолжаться несколько дней. Их длинная цепь варьировалась, соединяя обе части триптиха в один. Менее богатые люди чаще включали церковный элемент, который присутствовал ныне практически повсеместно и за пределами Италии, хотя бы в форме произнесения обетов у церковных дверей.

Заключительный ритуал, нечто вроде общественного постскриптума ко всем формальностям, широко распространенный по всей Европе, был известен во Франции и Англии под названием charivari, в Италии — mattinata. Во Франции весельчаки в масках пели серенады жениху и невесте под аккомпанемент шумных импровизированных инструментов. В Италии масок не было, но музыка была еще ужаснее, так что этот обычай (rumore) многократно подвергался запрещению как городских властей, так и церкви. Вступающих в повторный брак вдов и вдовцов особенно бурно чествовали charivari, которые часто кончались уличным скандалом. В Авиньоне взятые с участников подобных действ штрафы шли на уборку улиц. В Модене ритуал mattinata превратили в благопристойное занятие тем, что от зачинщиков шума откупались взятками, достаточными, чтобы отпраздновать это событие в трактире, а в это время нанимались настоящие музыканты, чтобы исполнить для супружеской пары серенады[856].

Разница в возрасте мужа и жены вела к раннему вдовству и последующему повторному браку, при котором, как это ни странно, разница часто бывала еще больше: старики, будь они вдовцами или нет, отдавали очевидное предпочтение молодым женщинам. Женщины более зрелого возраста, как, возможно, сестра Лапо Монна, овдовевшая дважды, обычно бывали вынуждены возвратиться домой к своей семье, где ее мог и не ждать восторженный прием, особенно если она привозила с собой маленьких детей. В некоторых случаях вдову вынуждали уехать из дома мужа, поскольку в нем жили один или более его братьев, брак или секс с которыми был исключен для нее запретами на инцест. Если же она оставалась одна, возникала опасность другого рода — угроза ее репутации. Удовольствия секса, раз испробованные, считались опасно притягательными. В клириках видели сомнительных компаньонов, особенно монахов нищенствующих орденов, которые, согласно Боккаччо, были «великими утешителями вдов»[857]. Фра Бернардино, у которого имелась история на каждый случай, предостерегал вдов в своем приходе «быть осторожными», рассказывая историю о священнике, который спас женщину из борделя. Чтобы уберечь себя от искушения, она попросила его замуровать ее в «келье», оставив только небольшое отверстие, чтобы разговаривать через него. Но когда они общались через отверстие, «каждому из них приходили в голову такие мысли, которые иногда посещают человека», и она пригласила его внутрь, и «не затягивая рассказ, [скажу, что] вскоре она оказалась с ребенком. И отчего все это произошло? От недостаточной осмотрительности»[858].

Флорентийская вдова XV в. обычно обладала финансовой независимостью, поскольку ей возвращалось приданое. Хотя оно свободно использовалось мужем, пока он был жив, приданое никогда не переставало быть собственностью жены и, чтобы защитить ее интересы, закон признавал ее права предпочтительными перед правами кредиторов и даже ее мужа, если его расточительность или плохое ведение дел носили угрожающий характер[859].

Вступающая в повторный брак молодая вдова (или девушка, выходящая замуж за вдовца) часто сталкивалась с другой проблемой — его детьми от первого брака. Фра Бернардино утверждал, что молодая невеста немолодого мужа, переселившись в новый дом может найти там «пасынков и так мало любить их, что будет попрекать их даже едой, или, если найдет падчерицу, мир продлится недолго. А — о-о-о! — если есть свекровь — я не буду говорить ничего; вы знаете это сами. Мало мира; счастливые времена скоро кончаются»[860]. Пасынки и падчерицы иногда подавали в суд иски на своих мачех и отчимов из-за прав на имущество, хотя завещания часто обеспечивали равные права для всех детей.

Но как бы то ни было с детьми, брак юной невесты и пожилого мужа придавал жене XV в. особенно уязвимую позицию в семье: при первом браке она по своему возрасту находилась где-то посередине между отцом и детьми. Она сама обычно растила детей и, поскольку пожилой муж вряд ли мог дожить до их совершеннолетия, она и воспитывала их по преимуществу сама. Моралисты подозревали, что материнское воспитание детей во многом является причиной беспокойства флорентийской молодежи. «Матери ни на какую просьбу не отвечают "нет", — писал поэт Маффео Веджо. — Они попустительствуют детям, они становятся на их сторону, когда дети жалуются на ушибы, нанесенные их товарищами по играм, или удары своих учителей, так, как будто они сами ранены. Наконец, они разрешают им все, что они не захотели бы. Что может быть названо более ужасным, чем эти легкость и вседозволенность, которой следуют в первую очередь матери?». Отцы должны принимать участие в воспитании детей[861].

Единственной важной обязанностью, обычно исполняемой отцами, был выбор кормилицы (balia). Широко распространенное среди позднесредневековой аристократии Флоренции приглашение кормилиц к этому времени вошло в обычай и у среднего сословия. Кормилицы, по словам карнавальной песенки, были «молодыми замужними женщинами, опытными в нашем искусстве, мы умеем запеленать младенца в мгновение ока»[862]. Некоторые жены флорентийских ремесленников выхаживали детей купцов и банкиров, отдавая выкармливать своих детей крестьянкам за более низкую плату; богатая мать, которая не выкармливала своего ребенка, платила столько, что этого хватало обеим кормилицам.

Иногда кормилицы жили в доме, где находился ребенок, но значительно чаще (четыре раза из пяти, по одному из исследований) они брали ребенка в свой собственный дом, часто находившийся на некотором расстоянии за пределами города. Увезенные в корзине на осле, которого вел слуга, такие младенцы были полностью отделены от своей семьи на протяжении 18 месяцев или более[863]. Проповедники не одобряли подобную практику, правда не по религиозным, а по практическим мотивам: «Вы отдаете своего ребенка, чтобы его вскормила свинья, — говорил Фра Бернардино своим прихожанам, — где он набирается привычек своей няни… И когда он возвращается домой, вы жалуетесь, "Я не знаю, на кого ты похож; это не наш сын!"»[864]. Что касается козлиного, овечьего, коровьего молока, то оно считалось пригодным в лучшем случае в соске. Ребенок, «выкормленный молоком животного, не будет иметь совершенного ума», — считал Паоло да Чертальдо, автор книги советов. Все соглашались, что младенец похож на растение, которое нуждается в выращивании на подходящей почве. Микеланджело, которого отдали на вскармливание жене камнереза в 1475 г., шутливо заявлял, что он впитал «молоток и резец, которые я использую для моих статуй, с молоком няни»[865]. Отцы тратили много усилий, чтобы найти физически здоровых и добродетельных кормилиц, и в договоре специально оговаривали «хорошее и здоровое молоко»[866].