Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 6)

Обручение и свадьба, хотя и частные с той точки зрения, что в них не участвовали официальные лица, были публичными и открытыми действами. Для общества в целом было важно получить соответствующую информацию. Кроме обмена дарами (dos и donatio), церемония обручения включала обмен обещаниями между будущим женихом и отцом будущей невесты: «Обещаешь ли ты отдать мне свою дочь в законные жены?» «Боги приносят удачу! Я обручаю ее». Пара целовалась, и молодой человек надевал на средний палец левой руки невесты железное кольцо[44]. Убеждение римлян в том, что этот палец соединяется веной прямо с сердцем, было передано Макробием (ок. 400 г. н. э.) Средневековью, а средневековые супружеские пары передали традицию ношения кольца на третьем пальце левой руки новому времени. Свадебная церемония происходила несколькими днями позже и также отмечалась рядом символов: белый наряд и вуаль невесты, оглашение правовой формулы распорядителем брачной церемонии (auspex), обсыпание гостями жениха и невесты, правда, не рисом, но орехами, свадебный пир и перенос невесты на руках через порог в свадебные покои[45].

Достигнув положения sine manu, институт римского брака в дальнейшем мало менялся в противоположность институту развода, который при Августе претерпел существенные перемены, не все из которых согласовывались с намерениями государства.

Прекращение брака в Риме было возможно всегда, а для мужчины и легко достижимо. Это законодательное выражение низкого статуса женщины логично вытекало из старого брака сит manu («с рукой»). Мужчина, заключивший брак сит manu и желающий избавиться от жены, созывал совет своей семьи, к которой ныне принадлежала жена, и оглашал причины, среди которых наиболее весомыми традиционно считались измена, приготовление ядовитых снадобий, злоупотребление вином и подделывание ключей от хозяйственных помещений. Все же, хотя право мужа на развод со своей женой было составной частью его законной власти над ней, одобрение семьи, очевидно, было чем-то большим, нежели простая формальность, и развод при отсутствии убедительных причин резко осуждался обществом[46].

Только с течением времени и при увеличении богатств, стекавшихся в Рим в результате завоевательных войн, знатным римлянам удалось постепенно приобрести право на развод по желанию. Эта прерогатива может рассматриваться как замена полигамии и конкубината, которые практиковались в среде знати того времени. Конкубинат в Риме был законен, но две правовые нормы обесценивали его потенциальное значение в глазах римлян: во-первых, мужчина не мог иметь одновременно и жену, и наложницу; во-вторых, дети наложницы не имели законного права на наследование имущества отца. Поэтому конкубинат не мог заменить легкий развод[47].

Однако римские мужчины не монополизировали новообретенную свободу. В тот самый момент, когда развод по желанию вошел в употребление, римлянки получили практически те же права с помощью брака sine manu. Поскольку жена в браке sine manu продолжала принадлежать к отцовской семье, ее опекуны-мужчины могли снова вступить во владение ею (abducere uxorum) или, даже без их вмешательства, женщина могла осуществить свое законное право (sui juris) и вернуть себе свободу[48].

К концу республиканского периода женщина, даже состоящая в браке сит manu, могла получить развод, если муж бросил ее, если он был осужден за определенные виды преступлений или если он попал в плен на войне. Главным предметом внимания было имущество жены. Муж, разводящийся со своей женой, произносил формулу «Да отойдет тебе твое имущество» (Tuas res tibi agito). Формула жены, разводящейся с мужем, звучала иначе: «Да будет принадлежать тебе твое имущество» (Tuas res tibi habeto)[49].

Таким образом, во времена Августа развод по взаимному согласию или одностороннему желанию любой из сторон был старым римским обычаем, по крайней мере, в среде знати. Как мужчины, так и женщины часто вступали в повторные браки. Пример подал Сулла (138–78 гг. до н. э.), который взял в качестве пятой жены молодую разведенную женщину. Юлий Цезарь снабдил нас крылатым выражением, разведясь с Помпеей из-за того, что, хоть и невиновная, она не была «выше подозрений». Катон из Утики (95–46 гг. до н. э.), знаменитый добродетелями, развелся с женой, но снова женился на ней, когда она унаследовала большое состояние после смерти своего второго мужа. Цицерон развелся с матерью своих детей Теренцией, чтобы жениться на своей богатой семнадцатилетней подопечной; Теренция же впоследствии дважды снова выходила замуж. Согласно Сенеке (ок. 4 г. до н. э. — 65 г. н. э.), богатые женщины вспоминали даты по именам не консулов, а своих первых, вторых и так далее мужей[50].

Сам Август был разведен, но это не оказало влияния на вводимое им законодательство, оказавшее важное историческое влияние на домашнюю жизнь. Кроме аморальности легких разводов, Август усмотрел в них угрозу государству: перепись населения показала, что большинство мужчин, принадлежащих к классам сенаторов и всадников и образующих римскую аристократию, остаются холостяками. Август рекомендовал сенату ряд законов, которые предусматривали ограничение прав наследства для бездетных и неженатых, сокращали срок обручения до двух лет и требовали, чтобы отцы обеспечивали приданое дочерям. Соответственно поощрялось материнство, и мать троих детей освобождалась от обязательной мужской опеки.

Уже одна последняя норма означала радикальное покушение на святость доминирующего положения мужчины в семье. В целом законодательство Августа завершило переход от древнего представления о семье как целостном и независимом мини-государстве к восприятию семьи как подчиненной государству социальной ячейки, члены которой несут индивидуальную ответственность перед властями крепнущей державы — большого национального государства.

Поскольку было желательно ускорить заключение разведенными супругами новых браков, возникла нужда в большей формализации разводов. Теперь для подтверждения развода требовалось семь свидетелей[51]. Для высших классов процедура развода требовала, чтобы инициировавший развод супруг послал вольноотпущенника к другому супругу с сообщением. Ювенал (ок. 55–127 гг. н. э.) изображает Бибулу, несчастную жену:

Стоит морщинкам пойти и коже сухой позавянуть, Стать темнее зубам, а глазам уменьшиться в размере, Скажет ей вольный: «Бери-ка пожитки да вон убирайся! Нам надоело с тобой»[52].

Однако и жены были вправе разорвать брачный союз. Марциалу (ок. 40–103 н. э.) принадлежит едкая эпиграмма: «Замуж идти столько раз — не брак, а блуд по закону»[53][54].

Как и во все времена, общеизвестные брачные приключения знаменитостей могут оказаться кривым зеркалом поведения общества в целом. Большинство римских супружеских пар не разводились, и супружеская верность была в почете. Излюбленной героиней была Турия, знатная дама, которая спасла жизнь своего супруга во время гражданских войн между Марием и Суллой и которая после многих лет бездетного брака предложила уступить свое место молодой жене, чьим детям она обещала быть матерью. Муж Турин отказался от этого предложения с негодованием, произнеся слова, которые позднее были высечены в ее память: «Неужели рождение детей значит столь много?»[55]. Сходные выражения чувств встречаются и во многих других надписях: «Она была мне дороже жизни», «Из любви к ней я поклялся никогда не жениться снова», «Никогда и ничем не огорчила она меня, кроме своей смерти». Сходные чувства выражают и вдовы[56].

Несмотря на мнение супруга Турин, дети почти повсеместно рассматривались как наиболее важный результат брака. В древности поклонение предкам сообщало деторождению мистический смысл, что, впрочем, не мешало производить аборты, осуждаемые обществом и тщетно запрещаемые имперским государством во II в. н. э. Ранее они считались незаконными только, если были сделаны без разрешения paterfamilias. Также широко, хотя и без большого успеха, применялась контрацепция. Вагинальные препараты, блокирующие или убивающие семя, равно как и циклический способ имеют длительную доримскую историю. Гиппократ, клятва которого содержит ярко выраженное осуждение абортов, но не контрацепции, ошибочно определил, что наиболее благоприятный период для зачатия — сразу после менструации. Изобилие явно шарлатанских снадобий и суеверных приемов указывает как на интерес к контрацепции, так и на отсутствие надежных средств[57].

Родовспоможением занимались повитухи, часть которых, как считалось, обладала большим искусством. В знатных семьях повитуху сменяла кормилица, выбирать которую трактат по гинекологии II в. н. э. рекомендует так: «Кормилицу следует выбирать хорошего сложения, крупной кости и цветущего вида. Ее груди должны быть среднего размера, рыхлые, мягкие и неморщинистые, соски не слишком большие и не слишком маленькие, не слишком жесткие и не слишком пористые… Она должна быть выдержанной, доброжелательной и небрюзгливой, гречанкой, и чистоплотной»[58].

Заботливое отношение к детям, рожденным в богатстве, не делало детоубийство менее распространенным явлением, особенно частым среди бедняков, более редким в среде зажиточных людей. Римское законодательство разрешало также продажу лишних детей в рабство, что было древним обычаем; во II в. до н. э., правда, продажа была ограничена только очень маленькими детьми, которых родители не могли прокормить. Во II–III вв. н. э. императоры еще более сократили власть отцов, запретив продажу детей за исключением случаев крайней бедности[59]. В 318 г. н. э. император Константин, движимый, с одной стороны, гуманным влиянием христианской церкви, с другой — беспокойством по поводу сокращения населения, приравнял детоубийство к преступлениям, наказуемым смертной казнью.