Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 46)
Вплоть до конца Средневековья немногие записанные сведения о детстве содержатся в житиях святых и церковных деятелей. Одним из них является биография св. Петра Дамиани (1007–1072 гг.), написанная его учеником Иоанном из Лоди. Петр родился в Равенне у матери, «измученной беременностями». Его семья была настолько многочисленна и так бедна, что его старший брат горько посетовал, что мать добавила к переполненному дому еще одного претендента на скудное наследство. Отчаявшаяся мать, говоря, что она совершенно несчастна и недостойна жить, полностью отвергла младенца и отказалась кормить его, держать его и даже касаться его. Ребенок, «брошенный прежде, чем он научился жить», так ослаб, что едва мог кричать; «только неслышный шепот вылетал из его едва трепещущей грудки». В этот момент вмешалась служанка из семьи Петра; она укоряла мать младенца за отсутствие материнского чувства, которое имеют и львицы, и тигрицы к своим щенкам. Как может христианка отвергнуть ребенка, созданного по образу Божьему и оформившегося в ее собственной утробе? Сняв с младенца пеленки, женщина обогрела его у огня и смазала его тело маслом, так что нежные ножки и ручки, обернутые припарками с растопленным жиром, розовели по мере того, как к ним возвращалось жизненное тепло, и красота младенчества расцвела снова». Материнские чувства пробудились, и мать Петра начала кормить младенца.
Несколькими годами позднее оба родителя умерли, и Петр был принят в семью того самого старшего брата, который возражал против его рождения. И брат, и его жена, которая выполняла роль мачехи, сурово обращались с ним, кормя его помоями, пригодными для свиней, одевая его в лохмотья, пиная и избивая его, и, наконец, они выгнали его из дома пасти свиней. Но затем другой, более добрый брат взял над ним опеку и окружил его любовью, которая, «казалось, превышает отцовскую любовь». Этот брат стал протоиереем Равенны и позаботился о карьере Петра, сначала учителя, а затем прелата и главы реформистского движения церкви XI в.[620].
Другой рассказ о средневековом ребенке, одно из немногих личностных повествований, дошедших до нас, — автобиография Гвиберта Ножанского, написанная около 1115 г.[621] Его отец, рыцарь, происходил из семьи кастеляна в Клермонте, и Гвиберт был самым младшим из нескольких сыновей. Брак его родителей заключили, когда они были еще очень молоды, она — «едва ли достигла брачного возраста», а он был «сущим юношей»[622]. Хотя мать, видимо, была сексуально фригидной, Гвиберт утверждает, что она любила отца и после его смерти его имя «так часто звучало у нее на устах, что казалось, что ее ум не обращается ни к какому иному предмету»[623].
Мать Гвиберта чуть не умерла при его родах — она рожала «почти всю Святую Пятницу» и часть Святой Субботы — и его отец и родственники дали обет на алтаре в церкви Девы Марии в Клермонте, что «если родится ребенок мужского пола, то его отдадут служить Господу и Богоматери, а если ребенок будет низшего пола, то и она будет отдана на то же служение». Немедленно родился ребенок, «и при этом своевременном рождении все возрадовались только спасению моей матери — ребенок же был таким ничтожным предметом»[624].
Меньше, чем через год, отец Гвиберта умер. Его мать не вышла снова замуж, но она господствовала над детством Гвиберта. Он почитал ее совершенством женственности, и считал, что никогда не достигнет ее достоинств: она была красива, целомудренна, горда, сильна, умна и добродетельна. Она была «единственным личным владением, которое у меня было в мире», единственным человеком за всю его жизнь, с которым у него были близкие отношения[625]. Болезненный ребенок, «слабый малыш, почти недоносок», первые годы жизни Гвиберт сосредоточил на себе внимание матери. Она окружила его няньками и облекала «мое тельце прекрасными одеждами, так что мне потворствовали, как сыновьям королей и графов»[626]. Когда он достиг шести лет и выучил «форму букв, но еще не мог складывать их в слоги», она наняла учителя, поставив условием, что он оставит всех других учеников и будет проводить свое время только с Гвибертом. Классной комнатой служил «обеденный зал в нашем доме». Между учителем и Гвибертом отношения сложились двойственные. С одной стороны, учитель «любил меня, как самого себя» и посвящал свое время ребенку с «бдительной заботой», и мальчик полагал, что отвечает ему тем же; с другой стороны, Гвиберт признает, что он был плохо подготовленным учителем, который осыпал его «градом ударов и грубых слов, заставляя меня выучить то, чему он не умел меня научить». Другие дети «бродили везде, где хотели, и им не возбранялось заниматься тем, что естественно для их возраста», а Гвиберту разрешалось только взглянуть на их игры[627].
Однажды вечером, когда он пришел повидать мать «после более жестокой порки, чем я заслуживал», она спросила, был ли он выпорот в этот день. Ребенок не хотел быть сплетником и потому отрицал это. «Тогда она против моей воли сорвала мое нижнее белье и увидела почерневшие ручки и вздувшуюся кожу по всей спине с порезами от розог». Его мать «опечалилась до глубины сердца, обеспокоилась, взволновалась и заплакала от печали» и заявила, что он не должен становиться священником «и не надо больше страданий из-за образования». Но мальчик настаивал, что даже если он умрет на месте, он не бросит обучение[628].
Когда Гвиберту было 12, его мать неожиданно решила уйти из мира и стать чем-то вроде отшельницы, переехав в дом около монастыря Сен-Жермер. Одновременно, учитель Гвиберта стал монахом в том же монастыре. Гвиберта оставили с родственниками в замке Клермонт. Разлука с матерью вызвала щемящую боль у обоих. «Она знала, что я остаюсь круглым сиротой и нет никого, на кого я мог бы опереться, потому что как бы ни богат я был родственниками и свойственниками, но никто не давал мне любви и заботы, в которых так нуждается ребенок в таком возрасте Я часто страдал от отсутствия заботы о беспомощности нежного возраста, которую может дать только женщина». Он рисовал свою мать, проходящую мимо «крепости, в которой я находился», по дороге в Сен-Жермер, и испытывающую «невыносимую боль в своем разбитом сердце, [поскольку] она наверняка знала, что она жестокая и неестественная мать»[629].
Гвиберт прошел бунтарский период, во время которого он увлекся «буйными развлечениями», подражая своим молодым кузенам, будущим рыцарям, в «их юношеском буянстве». Наконец, вмешалась его мать и попросила настоятеля принять его в монастырь послушником. В монастыре Гвиберт пережил обращение и решил стать монахом. Он оставался в Сен-Жермер 20 лет и покинул его, чтобы стать настоятелем Ножана[630].
Воспоминания Гвиберта рисуют привлекательную картину детства сына знатных родителей XII в., предназначенного для церкви, но она не может характеризовать средневековое детство в целом. В недавнем исследовании детства святых XIII в. выявлены общие элементы, и некоторые из них напоминают опыт Гвиберта: все эти люди принадлежат к земельной знати или городскому патрициату; у многих было «эмоционально обедненное детство» из-за смерти родителей, отсутствия отцов, участвующих в войнах или крестовых походах; помещение детей у родственников или в монастыри; наконец, они могли страдать от невнимания в больших семьях. Воспитываемые матерями и нянями, многие нашли в церкви замену отцам[631].
Целью обучения средневекового клира и знати, как и обучения подмастерьев, было воспитание самоконтроля и уважения к авторитету. Во время своего послушничества в Сен-Жермере Гвиберт получил много пользы от советов и наставлений св. Ансельма, который несколько раз посетил монастырь и который «предложил обучить меня управлять своим внутренним я, и как получать совет законов разума для управления телом». Развивая свои собственные педагогические теории, Гвиберт рекомендовал, чтобы школьные учителя давали ученикам время расслабиться, разнообразили свои наставления. Самоконтроль был необходим в жизни, и потому ему следовало учить. Но нельзя ожидать от детей, чтобы они вели себя «как старики, которые полностью серьезны»[632].
Брак и семья в 1300 году
Экономический подъем в эпоху развитого Средневековья вызвал повышение жизненного уровня большей части населения Европы, которому принесло пользу и общее улучшение общественного порядка. В новой обстановке аристократическая семья претерпела метаморфозу, она освободилась от своей зависимости от королевской милости и превратилась в наследственную титулованную знать со всеми ее атрибутами: поместьем с семейной резиденцией и семейным именем, передаваемым по мужской линии по праву примогенитуры и запечатленным в письменных генеалогиях. Младшие сыновья были страдающей стороной, как и (правда, в меньшей степени) жены и дочери.
Обычаи наследования у крестьян шли по другой модели развития, но к 1300 г. крестьянские семьи также получили фамилии, некоторые из них приобрели достаточно земли и достигли умеренного богатства. Многие крестьяне были свободными, но и многие из остававшихся вилланами, обрели реальное владение землей. Среди преимуществ повышения жизненного уровня крестьян было распространение договоров о содержании стариков.