Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 45)

Браки детей заключались исключительно в аристократической среде, крестьяне и ремесленники не нуждались в этом. Не возлагали они и взрослых ролей на своих детей. Б. Ханавальт сделала наблюдение, что в возрасте между четырьмя и восьмью годами крестьянские дети были в основном заняты детскими играми, и обычно только после 8 лет им начинали поручать различную работу, чаще всего домашнюю: мальчики следили за овцами или гусями, пасли или поили быков и лошадей, подбирали колоски после жатвы; девочки собирали дикие фрукты, приносили воду, помогали готовить. Став юношами, мальчики присоединялись к отцам в поле[609].

Некоторые юноши из всех классов, знати, ремесленников, крестьян, покидали дом, чтобы получить образование, приобрести трудовые навыки или стать слугами. Сыновей и дочерей знати отправляли в другие аристократические усадьбы, часто родственников, чтобы сыновья овладевали навыками рыцарей, а девушки обучались правилам обхождения. Когда 20-летний Вильям Маршал отбывал в Нормандию, чтобы стать оруженосцем, он, как сообщает его биограф, плакал, расставаясь с матерью, братьями и сестрами, как современный юноша, уезжающий в школу-пансионат[610].

Городской мальчик мог жить и столоваться в доме мастера, у которого он служил подмастерьем, а его родители платили за его содержание. Большинство гильдий запрещало мальчикам становиться подмастерьями у собственных отцов, поэтому обучение ремеслу предполагало, что мальчик рано покинет родительский дом. Мальчиков из среднего сословия, которые ходили в школу, обычно отдавали в ученики сразу после того, как они овладевали грамотой: образование было роскошью, тогда как знание дела или ремесла обеспечивало жизнь. В 1248 г. марсельский юрист отправил своего сына учеником к меняле на два года; он выплачивал значительную сумму денег и зерна за «хлеб и вино и мясо» и другие необходимые вещи для Гийома, а также обещал хозяину возмещение, если юноша причинит ему какой-либо ущерб[611]. Отношения между мастером и учеником, по мнению С. Трапп, были «полуродительскими», причем особое внимание уделялось воспитанию уважения к авторитету мастера. Подмастерья подлежали телесным наказаниям, причем наказания оговаривались в соглашении, «как будто это была обязанность мастера, а не его право». Ученик должен был учиться усмирять свой характер и держать себя в руках перед старшими. Если ему казалось, что с ним плохо обращаются, он мог обратиться в гильдию мастера[612].

Незаконным детям часто уделялось такое же внимание, как и законным, включая образование через ученичество; иногда они могли и унаследовать имущество. Гентский кожевник по имени Гизельбрехт де Скутит, живший в XIV в., имел долголетнюю связь с женщиной, которая подарила ему шестерых детей. Его жена детей не принесла, и на смертном одре Гизельбрехт оставил значительное наследство всем шестерым и отдал старшего сына в ученичество к кожевнику, так, чтобы в своей профессии он мог последовать за отцом: гильдия кожевников не дискриминировала незаконнорожденных[613].

Крестьяне, мужчины и женщины, иногда оставляли дом, чтобы стать слугами. Крестьянин мог в сущности продать дочь хозяину, который единовременно выплачивал ему умеренную сумму, кормил, одевал и давал ей жилье, а ее небольшое жалование собиралось в приданое. Когда девушка достигала брачного возраста, наниматель должен был найти ей жениха, или она могла вернуться домой, чтобы выйти замуж. Мальчики тоже могли пойти работать в манор или в семьи других крестьян. Однако, на основании записей коронеров Б. Ханавальт делает вывод, что подобный период службы «еще не был установившимся обычаем» для молодых людей[614].

Школы XIII в. обучали латинской книжности только тех, кто намеревался стать клириком. Знатный или крестьянский мальчик мог жить при кафедральной школе, такой, как шартрская, набор предметов в которой описан Иоанном Солсберийским, секретарем Томаса Бекета. Школьная программа, разработанная в начале XII в. знаменитым Бернаром Шартрским, включала латинскую грамматику, латинских классиков и философию. Учителя посвящали утренние часы чтению и интерпретации латинских авторов, середину дня грамматике, а вечера — философским обсуждениям; день завершался молитвой. Каждый день каждый ученик должен был прочесть наизусть часть того, что он выучил накануне, «так что каждый последующий день становился учеником предыдущего». От учащихся требовалось писать сочинения, подражая авторам, которых они изучали. Чтобы чтение не проходило мимо и не «торопилось улететь, как пришпоренное», каждый ученик должен был ежедневно выучивать наизусть стихотворение или рассказ и прочитывать его. При плохом ответе учеников пороли[615].

Послушников обучали в монастырских школах. Хотя дисциплина в них была очень строгой, в этих школах уже с начала монастырского движения использовались педагогические методы, которые представляли собой значительный шаг вперед по сравнению с римским и варварским обществами. По мнению французского медиевиста П. Рише, от учителя монастырской школы требовали умеренности и благоразумия в обращении с детьми, он должен был осуществлять власть, показывая хороший пример, а не повышая голос. Бенедиктинец Павел Диакон, живший в VIII в., писал, что телесные наказания приносят больше вреда, чем пользы, и советовал наказывать самих учителей, проявивших жестокость. Детей надлежало удобно одевать, хорошо кормить и содержать зимой в тепле. Они должны были иметь час отдыха каждый день и даже, в качестве награды за хорошее поведение, получать сладости за обедом[616].

Монастырские школы учитывали как физическую, так и душевную хрупкость детей. Монастырский устав, составленный Ланфранком, архиепископом Вильгельма Завоевателя, для кафедрального монастыря в Кентербери, к каждой обязанности взрослого делал примечание, в котором указывал модификацию этой обязанности для детей. Взрослые должны были есть только после вечерни, но проголодавшиеся дети могли есть и раньше. К ним не могло применяться наказание в виде воздержания от еды и питья. С другой стороны, они находились под строгим надзором учителя день и ночь и, конечно, их били[617].

Св. Ансельм, преемник Ланфранка в качестве настоятеля монастыря в Беке, Нормандия, удивил своих современников, не поддерживая телесные наказания. Биограф святого рассказывает, как другой настоятель пожаловался Ансельму на то, что мальчики из его монастыря неисправимы и день ото дня становятся все хуже, несмотря на то, что «мы никогда не прекращаем бить их, ни днем ни ночью».

— Вы никогда не прекращаете бить их? — спросил Ансельм. — Кем же они станут, когда вырастут?

— Глупыми негодяями, — ответил настоятель.

Ансельм осудил его: «Из людей вы взращиваете животных. Скажите же мне, господин аббат, если вы сажаете росток дерева у себя в саду и тут же сжимаете его со всех сторон так, что у него нет места распустить ветви, что за дерево окажется у вас спустя годы, когда вы выпустите его из заточения?»

— Бесполезное дерево, конечно, потому что его ветви будут перекручены и узловаты.

— А чья это будет вина, как не ваша, за то, что дерево содержалось столь противоестественно? Без сомнения, это именно то, что вы делаете с вашими мальчиками. Причащением они посажены в сад церкви, чтобы вырасти и приносить плоды Господу. Но вы так запугиваете их и окружаете со всех сторон угрозами и ударами, что они полностью лишены свободы. И, будучи столь неблагоразумно угнетаемы, они питают и приветствуют и вынашивают в себе зло и дурные мысли, как тернии, и лелеют эти мысли так страстно, что упрямо отвергают все, что может способствовать их исправлению. Поэтому, не ощущая ни любви, ни жалости, ни доброжелательства, ни нежности с вашей стороны, они верят, что все ваши действия происходят от ненависти и злобы к ним. Результат прискорбен: по мере того, как растут их тела, усиливается и их ненависть вместе с их склонностью ко злу — и вот они готовы к любым нечестным поступкам и пороку.

Почему, вопрошает Ансельм, этот настоятель был так настроен против мальчиков? Разве они не были плотью и кровью, как и он сам? Разве он бы хотел, чтобы с ним обращались, как с ними, чтобы он стал тем, чем станут они? Ансельм сравнивает роль учителя с ювелиром, который обрабатывает листки драгоценного металла мягким искусным давлением, а не ударами. Учитель должен применять ободрение, отеческое сочувствие и мягкость.

Настоятель утверждал, что они «делают все, чтобы насильственно привить им здоровые и мужественные привычки». Ансельм объясняет: «Хлеб и другая твердая пища» хороши для тех, кто достаточно повзрослел, чтобы есть ее, но если кормить такой пищей грудного ребенка и не давать ему молока, он «скорее умрет от голода, чем окрепнет на такой диете». Слабая душа нуждается в молоке: «мягкости, доброте, сострадании, веселом ободрении, любовной снисходительности и многом другом подобном»[618].

Другой церковный деятель конца XI в., видимо, связал терпимость Ансельма к детям с церковными интересами. Четырем мальчикам благородного происхождения, обучавшимся в Рамсейском аббатстве, было позволено играть за пределами монастыря в определенное время, «они будут истощены жесткостью Устава, если не включить отдых». Во время одной из прогулок, они попытались звонить в колокола на колокольне и разбили обод одного из колоколов. Рассерженные монахи настаивали, чтобы аббат наказал их. Но настоятель отказался, так как урон был нанесен случайно, а не по злому умыслу. Он мудро добавил, что поскольку мальчики благородного происхождения, они, возможно, воздадут аббатству стократ, когда «достигнут возраста зрелости»[619].