Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 40)

В Монтайю, еще больше, чем где бы то ни было, власть в семье сосредотачивалась в руках мужчины — главы дома, который обычно правил железной рукой. Документы инквизиции несколько раз упоминают об избитых женах и женах, которые боялись своих мужей. «Мужчина ничего не стоит, если он не хозяин своей жене», — заметил один крестьянин[537].

Делимое наследование было в Монтайю правилом, но глава семьи наделялся правом самому определить своего наследника. Сын, не получивший наследства, уходил из дома с «братской частью» (fratricia). Дочь покидала дом с приданым, которое возвращалось к ней после смерти мужа. Из-за этого принципа семейные ресурсы нередко истощались. Циник Пьер Клерже заметил своей любовнице, что дела их семьи шли бы намного лучше, если бы два его брата, Гийом и Бернар могли жениться на своих сестрах Эсклармоне и Гийемете: «Наш дом не пришел бы в упадок, если бы не богатства, унесенные с собой этими сестрами в качестве приданого; наш ostal остался бы нетронутым, и при одной жене, приведенной в дом для нашего брата Бернара, мы имели бы достаточно жен, а наш ostal был бы богаче, чем сегодня»[538].

Иногда женщины наследовали патримонию, а вместе с ней приобретали и власть. Сибил Бай, унаследовавшая дом в Акс-ле-Терм, была активной последовательницей учения катаров и вынудила своего мужа Арно Сикра, придерживавшегося противоположных взглядов, оставить дом. Арно поселился в Тарасконе и стал нотариусом; одни из их сыновей использовали имя отца, другие — имя матери. Вдовам также удавалось добиться независимости. Гийемет, жена Бернара Марти, бежала в 1308 г. из Монтайю со своим мужем и двумя сыновьями и после смерти мужа поселилась в Испании, где она и ее сыновья купили себе ostal и прекрасно жили в нем. Гийемет вернулась к своей девичьей фамилии, Маври, которую приняли и ее сыновья; она вела себя как глава семьи, управляя имуществом и устраивая браки своих сыновей[539].

Все женщины в Монтайю рано или поздно выходили замуж; в деревне не было старых дев. В еще большей степени, чем в других сельских общинах, браки в Монтайю заключались внутри деревни. Пастух Пьер Маври объяснял запрещение инцеста в терминах семейной близости. Мать и сын, брат и сестра, двоюродные братья и сестры — это люди, тела которых в повседневных делах «соприкасаются» и которым поэтому запрещается вступать в брак. Но в Монтайю сексуальные отношения между троюродными братьями и сестрами, чьи тела не должны были соприкасаться, допускались. Другой крестьянин считал, что спать с собственной матерью, родной или двоюродной сестрой не грешно, но тем не менее постыдно. Он процитировал местную пословицу: «С троюродной сестрой — возьми ее в оборот»[540].

Браки обычно устраивались сватами: родителями, братьями, тетками, дядями, друзьями. Учение катаров утверждало, что брак — это зло, поскольку в результате него появляются дети и чистые души оказываются заключены в порочную плоть, но катары Монтайю тем не менее женились и выходили замуж. Гийом Белибаст, катарский «перфект», оправдывал брак, говоря, что поскольку грех один, что с женой, что с любовницей, «то уж лучше мужчине прилепиться к одной женщине, чем перелетать от одной к другой, как пчела с цветка на цветок». Он добавлял и практическое соображение: неразборчивый в связях человек не только порождает бастардов, но и станет жертвой своих любовниц, которые оберут его и сделают нищим. «Но когда человек прилепился к одной женщине, она помогает ему содержать ostal в порядке»[541].

Перфекты катаров рекомендовали наиболее благоприятную для свадебной церемонии, которой они руководили, фазу луны. День проходил в обычных танцах и пиршестве, невеста надевала свадебное платье, которое после церемонии она упаковывала и хранила всю свою жизнь[542].

Браками управляла экономика, но не исключалась и любовь. Бернар Клерже, бейлиф, свидетельствовал, что он «безумно влюбился в Раймону [Бело], которая теперь моя жена», причем его страсть стала предметом шуток для его брата Пьера. Бернар мог позволить себе жениться по любви[543]. Женщины в документах инквизиции, однако, не говорят о любви в браке. Они в основном ощущают себя предметами в игре, в которую играют мужчины. Ухаживание было небрежным. Женщина выходила замуж рано, в 14 лет, а мужчина женился только после того, как устроится в жизни, иногда в возрасте от 30 до 40 лет. Такая разница означала для общины большое количество вдов, а для женщин — нередкие вторые и даже третьи браки[544].

Сексуальная мораль в Монтайю была свободной. Кроме Пьера Клерже, в документах упоминается десяток других любовных связей, в одном случае любовницей мужчины была жена его брата, в другом — вдова кастеляна, пять или шесть из 50 пар в деревне открыто «жили во грехе». Учение катаров, по крайней мере, извиняло их; созвучно Гийому Белибасту, но в другом смысле, Пьер Клерже заявлял, что никакого греха нет, если переспать с замужней женщиной: «Одна женщина ничем не отличается от другой. Грех один и тот же, замужем она или нет. Это все равно, что сказать, что в этом и вообще нет греха»[545]. Гразид Лизье, незаконнорожденная двоюродная сестра Клерже, которая стала любовницей священника, оправдывала свое поведение невинной рационализацией: «С Пьером Клерже мне это нравится. И потому это не может быть неугодно Богу. Это не был грех». Позднее, когда ей надоела связь, Гразид отказала священнику. При отсутствии желания секс превратился в грех[546].

Вдова кастеляна, Беатрис де Планисоль, в начале своего романа с Пьером Клерже опасалась возможной беременности, но Пьер заверил ее: у него есть «некая трава», которая помешает зачатию, не дав его семени свернуться или застыть, чтобы произвести плод. Беатрис засвидетельствовала, что Пьер завернул траву в тряпку и повесил ей на шею на конце длинной нитки, так что она свисала вниз «вплоть до отверстия в моем животе». Он отказался оставить траву Беатрис, опасаясь, что она может использовать ее с другим мужчиной. Благодаря талисману или чему-либо другому, Беатрис не зачала[547]. Многие же другие беременели. Многочисленные внебрачные дети в Монтайю принадлежали к низшему слою общества, девочки становились служанками, мальчики — занимали аналогичное положение на мужских ролях. Как ни странно, но и те и другие умудрялись жениться и выйти замуж в крестьянские семьи[548].

Типичный ostal давал мало возможностей уединиться для внебрачного секса, но любовники находили выходы из ситуации. Пьер Клерже совратил Гразид «на сеновале, где мы храним солому», а затем занимался с ней любовью в ее материнском доме, вероятно, в дневное время с согласия матери. Когда он выдал ее замуж за Пьера Лизье, видимо, человека пожилого, ее муж позволил, чтобы их отношения продолжались, предупредив только Гразиду «не заводить другого мужчину». Они не занимались любовью, когда муж был дома, а только «когда он уходил»[549]. Пьер встречался с Беатрис де Планисоль в подвале ее дома, а девушка-служанка стояла на страже у дверей, и один раз в церкви. Позднее стареющая Беатрис спала с молодым священником Бартелеми Амилаком, в своем собственном доме, но только тогда, когда дома не было ее дочерей и слуг[550].

Средневековая живая картина: Беатрис де Планисоль в постели ловит вшей у своего любовника, а в это время Пьер философствует об учении катаров и любви[551].

Требования морали к девушкам, служанкам и вдовам были низки, но от жен ожидали добродетельности. Поведение женщины определялось понятием чести, внешним, семейным понятием, а не совестью, понятием внутренним и индивидуальным. Мужья тоже обычно не изменяли женам. Как заметил один крестьянин, Пьер Оти: «И все же наиболее часто люди занимаются любовью в браке»[552].

Развод был неизвестен в деревне, но женатые пары иногда расходились. Понс Риве и его мать, оба катары, выгнали из своего дома его жену Фабрисе, которая катаркой не была. Занявшись продажей вина в деревне, Фабрисе стала еще одной женщиной, которая жила независимо[553].

Старость начиналась в 50 лет. Старики жили со своими детьми, мужчины обычно передавали свою власть главы семьи сыновьям, которые иногда тиранили их. Женщины же, часто переживавшие своих мужей, могли становиться во главе семей; их почитали и любили как их собственные потомки, так и другие жители деревни, и давали им титул «На» от domina «хозяйка». Такой была На Рока, предводительница катаров, и На Карминая, глава домохозяйства в Монтайю[554].

Смерть была облечена в ритуал. Стенания и плачи дочерей и невесток начинались еще до того, как умирающий крестьянин испускал дух, и продолжались вплоть до похорон, к которым женщины из дома приготовляли тело. Катарский обряд включал отправление перфектом consolamentum («причастие»), после чего умирающего побуждали предаться endura, очистительному посту. Умирающему мужчине или женщине, будь они катарами или католикам, важны были две вещи: быть окруженными членами своей семьи и, каков бы ни был ритуал, достичь спасения[555].

Глава 9

АРИСТОКРАТИЧЕСКИЕ ЛИНЬЯЖИ: ОПАСНОСТИ ПРИМОГЕНИТУРЫ

Система примогенитуры, поддерживаемая фамилиями, образованными от названий поместий, генеалогиями, гербами, семейными девизами и величественными символами — родовыми замками, придавала самосознанию мужчин, принадлежавших к аристократическим линьяжам XIII в., ощущение непобедимой устойчивости. Граф Ланкастерский, граф Лестерский, граф Шампанский, герцог Бургундский — такие титулы, казалось, дышали высокомерной вечностью, поскольку их происхождение велось через непрерывную цепь поколений и столетий. Внешность была обманчива. «Не всегда осознается, — пишет К. Б. МакФарлейн в работе об английском нобилитете, — насколько близко к вымиранию было большинство [знатных] семей; их выживание всегда находилось под угрозой, и только очень немногим удавалось выстроить непрерывный ряд по мужской линии на протяжении веков»[556]. В Англии король устраивал открытые смотры высшей знати через небольшие промежутки времени, созывая своих «баронов» на собрания, которые позднее превратились в Парламент. Между 1300 и 1500 гг. число рангов наследственной титулованной знати возросло от одного до пяти, но из 136 знатных семей, удостаиваемых вызовами на собрания в конце XIII в., 36 прекратили свое существования к 1325 г., 89 — к 1400 г. и все остальные, за исключением 16, — к 1500 г.[557]