Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 38)
Большинство стариков предпочитало оставаться в своих собственных домах, но некоторые переселялись в отдельный домик. Они могли купить в монастыре нечто вроде пенсиона, называемого алиментами
Еще одной формой пенсиона, используемой приходскими священниками в старости, был наем «хранителя», который, в обмен за свои услуги, получал наследство священника по его завещанию.
Престарелые крестьяне также заключали сделки и с религиозными организациями с целью обеспечить свое благополучие в мире ином; некоторые, как те самые знатные люди, которые подвергались критике в «Гарене Лотарингском», покушались на будущее своей собственной семьи чрезмерными вкладами на заупокойные молитвы. Завещания включали условия, которые приносили прибыль приходской церкви, а иногда — с удивительной практичностью — служили и на благо общине, например, выделение больших сумм денег на починку дорог и мостов. Вдова, которая оставила гр 6 пенсов каждой деревенской девушке, является примером зарождающейся формы филантропии — вклада в приданое бедных девушек[513].
Доминиканский проповедник конца XIII в. рассказал историю о столкновении алчного приходского священника и «очень богатого крестьянина» у смертного одра последнего. Скаредность крестьянина как по отношению к беднякам, так и церкви позволила ему наполнить деньгами и «другими сокровищами» сундук, который он, умирая, приказал поставить перед ним. К тому времени, когда пригласили священника, больной уже не мог говорить. Священник предложил такую форму диалога: он будет задавать вопросы, а «Ха!», вымолвленное больным, будет означать его согласие. Он обратился к умирающему:
— Хочешь ли ты предать свою душу Господу и свое тело матери церкви для погребения? Человеку удалось произнести: «Ха!»
— Хочешь ли ты оставить 20 шиллингов на устроение церкви, в которой ты хочешь быть погребенным? Молчание. Священник яростно дергает больного за ухо, и человек вскрикивает: «Ха!»
— Запишите 20 шиллингов на церковное устроение, — сказал священник, — потому что вы видите, что он даровал их своим «Ха!»
Затем священник сказал умирающему: «У меня есть несколько книг, но нет сундука для их хранения. Сундук, который стоит там, будет более полезен для меня. Хочешь ли ты, поэтому, чтобы в этот сундук были положены мои книги?». Никакого ответа. Священник ущипнул ухо больного так сильно, что показалась кровь. Слабеющий старик внезапно обрел голос: «Ты, жадный священник! Клянусь смертью Христа, никогда не получишь ты от меня даже фартинга из тех денег, которые лежат в том сундуке!». Сказав это, он прочел молитву и умер. Соответственно, жена и родственники умершего разделили его деньги между собой[514].
В последние годы появились исследования, основанные как на археологических, так и на документальных источниках и посвященные физическому окружению английского крестьянина XIII в.: форме и топографии деревни, в которой он жил, планировке его дома. Деревня окружала общинный выгон или церковь. Если деревня и манор совпадали, господский дом стоял поблизости; если нет, то лендлорд мог жить в соседней деревне. Дорожки, уже утоптанные и углубленные, соединяли дома и вели в поля. Другой топографический принцип определял планировку «уличных деревень», протянувшихся вдоль дороги, ведшей в другую деревню или в город, где проходили ярмарки[515].
Каждая семья занимала отдельную усадьбу: жилой дом, окруженный оградой или двором, где паслась домашняя птица и стояли хозяйственные постройки, кладовые, амбар, коровник. Домашние животные обычно паслись свободно, бродя среди домов или даже заходя в них. Право «свободного животного» принадлежало господскому скоту, баранам, быкам, кабанам, которые бродили, паслись и совокуплялись, где придется, что подсказало Чосеру метафору: «[Развращенные] священники себя мнят свободными и не признают закона, как тот бык, на котором не пашут и который берет любую корову в своем селении»[516]. Часть двора служила приусадебным участком, который был огорожен, обрабатывался лопатой и засаживался овощами. Во многих случаях дом, амбар и стойла для скота находились под одной крышей: амбар и стойла помещались в дальних концах дома и отделялись от жилой части коридором, что помогало зимой сохранять тепло[517].
Большинство домов, в соответствии с древними строительными традициями, были мазанками, у которых деревянный каркас, поддерживающий переплетающиеся прутья, обмазывался глиной. Более новой была конструкция со стропильной фермой из расколотого пополам ствола дерева и основной ветви, поддерживающей крышу и стены[518]. Крыша неизменно оставалась соломенной. Солома была дешевой, и ее большое количество сохраняло в доме тепло, хотя и увеличивало опасность пожара, особенно при отсутствии трубы.
Размер дома отражал богатство и статус семьи. Простейший дом бедняков и батраков имел одну комнату около 12×16 футов. Дома более зажиточных крестьян состояли из одной залы, разделенной на две или три клетушки. В центре находился открытый очаг, дым от которого выходил через отверстие в крыше. В некоторых домах имелись пристройки для кухни. Окна делались редко, и они закрывались ставнями, а не стеклились. Для лучшего освещения дверь днем оставляли открытой, и в дом могли свободно заходить дети, домашняя птица и животные. Иногда для спанья использовали сеновал в одном конце дома, куда поднимались по приставной лестнице[519]. В некоторых договорах об обеспечении престарелых родителей указывалось требование, чтобы сын-наследник построил для них дом. В 1281 г. Томас Брид, принимая держание своей овдовевшей матери в деревне Хейлсовен, обещал построить ей дом в 30 футов длиной и 14 шириной с тремя дверями и двумя окнами[520].
Об обстановке в крестьянском доме XIII в. сведений мало. Списки предметов домашнего обихода, которые иногда встречаются в судебных протоколах, упоминают деревянные столы, скамьи и сундуки, латунные кастрюли, чашки и блюда, но никогда не называют постели. Взрослые и дети спали на полу на соломенных тюфяках[521].
В период, предшествовавший Черной Смерти, общество в «полевой» полосе оставалось достаточно стабильным. Заинтересованность семьи в сохранении патримонии нетронутой ограничивала число наследников и тем самым сдерживала рост населения. Экономическое неравенство в деревне существовало, но не было вопиющим — очень богатых крестьян просто не было.
В «лесной» полосе, где правилом было делимое наследство, вырисовывается иная картина[522].
В Норфолке и Суффолке (Восточная Англия), вероятно, уже после нормандского завоевания, земля раздавалась арендаторам большими держаниями
Нестабильность и изменения в этой зоне вызывались и поддерживались тремя причинами: делимым наследованием, манориальной политикой, одобряющей отчуждение земель, активным рынком земли. Результатом этого стало образование общества, в котором развилась заметная дифференциация в социальном и экономическом статусе крестьян, некоторые семьи составили себе на земле состояния, другие же полностью потеряли свои и так незначительные держания[523].
Полагая, что в областях, где доминировало неделимое наследство, преобладали «стержневые» семьи Ф. Ле Плэ, Дж. Хоумане считал, что делимое наследство вело к созданию составной семьи, в которой отец, сыновья и их потомки «держат землю и обрабатывают ее совместно и живут вместе в одном большом доме или в комплексе примыкающих друг к другу домов»[524]. Сведения о действительном составе домохозяйства в «лесной» полосе остаются немногочисленными, но мы знаем, что сонаследующие братья использовали разные стратегии: раздел держания, совместная обработка земли, комбинация того и другого, когда одни братья вместе обрабатывают свои участки земли, а другие — каждый сам свой унаследованный надел. Отец еще при жизни мог разделить свою землю, как находил нужным; один из сыновей мог купить долю другого; наконец, один из сыновей мог умереть без наследников и его доля возвращалась к братьям.