Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 26)

К этому времени церковь достигла некоторых успехов в свой долгой борьбе против традиционной сексуальной свободы мужчин. Архиепископ Хинкмар и другие энергичные прелаты и папы заставили королей и высшую знать проглотить принцип нерасторжимой моногамии, навязали им сильно расширенную экзогамию и запрет на инцесты. Постоянное осуждение прелюбодеяний и внебрачных связей не увенчалось прекращением этой традиционной практики и даже не привело к сколько-нибудь ощутимым результатам. Тем не менее, на протяжении X в. церкви удалось привить свои представления о морали и браке светскому законодательству. В 500 г. церковь могла только протестовать и увещевать; в 1000 г. она могла угрожать и распоряжаться.

Существенные изменения претерпели условия, на которых заключались браки всех уровней, в первую очередь, утренний дар жениха невесте. Его целью стала финансовая поддержка новой супружеской четы в противоположность старой цели брака — заключить соглашение и установить союз между семьями. Тем не менее, родители сохраняли контроль. Браки, в среде как крестьян, так и высших слоев общества, по-прежнему планировались, исходя из практических соображений.

Более крупные кровнородственные группы — кланы, роды, Sippe — продолжали играть определенную социальную роль, но значение индивидуальной семьи возросло. Практическая все семьи, бедные ли, богатые ли, жили на земле, передача которой из поколение в поколение подчинялась древним законам делимого наследования. В большей части Европы поместье делилось между мужскими наследниками; в англосаксонской Англии выделялась доля и женщинам. Именно в этой сфере в недалеком будущем должны были произойти существенные изменения как в Англии, так и на континенте.

III

ВЫСОКОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

Глава 6

РЕВОЛЮЦИЯ В СЕМЬЕ XI ВЕКА

«Гарен Лотарингский» — одна из многочисленных эпических поэм, написанных в XII–XIII вв., но повествующая, однако, о значительно более раннем времени — VIII в., героической эпохе Карла Мартела и Пипина[361]. В прологе описывается семейный кризис, который действительно произошел, но только не за четыреста, а за двести лет до создания поэмы. Французская аристократия, включая молодого Жерве, герцога Метцского, который позднее становится отцом героя поэмы, изображается обнищавшей, неспособной приобрести оружие, необходимое, чтобы помочь Карлу Мартелу изгнать вандалов из страны. Причиной является то, что глава семьи, находясь на смертном одре,

в великом страхе смерти пренебрегает своим братом и своим сыном, другими своими родичами и своими двоюродными братьями; черным монахам святого Бенедикта он отдает свои земли и ренты и мельницы: его дочь и сын не имеют ничего. Когда он покидает мир, миряне нищают, а священники обогащаются[362].

Жажда личного спасения восторжествовала над «чувством семьи»; право частного распоряжения наследством ослабило узы родства.

Автор «Гарена» винит в новом пагубном обычае алчность клириков. Он заставляет Карла Мартела представить эту проблему на разрешение папе, который проводит вселенский собор в Лионе; папа окружен тремя тысячами прелатов — все они носят богато украшенные одеяния и прибыли на собор на превосходных конях в противоположность двадцати тысячам рыцарей, которые сопровождают Карла пешком и не имеют ни доспехов, ни оружия, кроме обнаженных мечей. Карл рассказывает папе, что его страна опустошена, его поля сожжены, его замки сровнены с землей. Враг ставит лошадей в церквах и убивает священников, епископов и архиепископов, а у рыцарей Карла нет средств, чтобы сопротивляться. Папа обращается к собравшимся прелатам. Один из них, архиепископ Реймсский, протестует: если церковь отдаст хотя бы часть своих богатств рыцарям, прецедент станет обычаем. Жерве, герцог Метцский, отвечает, что 20 000 рыцарей короля потеряли доходы от своих пекарен и мельниц из-за того, что их отцы все отдали церкви[363].

Аббат Клюни бросается на его поддержку: «Если мы, хвала Богу, богаты, то потому, что их предки завещали нам свои земли. Пусть каждый из нас внесет хоть небольшой вклад; отказывая в малом, мы потеряем все». Наконец, несмотря на возражения архиепископа Реймсского, который заявляет, что скорее он согласится быть привязанным к хвостам их коней, чем отдаст рыцарям хоть два анжуйских пенни, папа обещает Карлу Мартелу vair и gris (богатые меха) и «все золото и серебро, которым владеет церковь, ее верховых коней, вьючных лошадей и мулов», чтобы разгромить врага и спасти страну. На протяжении семи лет рыцари могут собирать десятину, но когда с врагом будет покончено, они должны вернуть полученное. В соответствии с этим, рыцари забирают vair и gris, серебряные и золотые монеты, чаши из чистого золота и оружие, вооружаются, освобождают Париж, Сан, Суассон и Труа и изгоняют врагов из Франции[364].

Большинство историков согласно в том, что «семейная революция», вызванная кризисом, обрисованным в прологе к «Гарену Лотарингскому», произошла в Европе где-то около 1000-го года[365]. Если земельные дарения церкви и сыграли некоторую роль в подготовке этого кризиса, следует, тем не менее, отметить, что сделки с землей между церковью и мирянами ни в коем случае не были односторонними: нередко церковь теряла земли, поскольку крупные нобили, которые контролировали свои местные монастыри, дарили и отбирали земли, как им было выгодно. Посмертные дарения церкви стали, очевидно, лишь одной из причин упадка старой системы. Другими причинами были дробление патримоний из-за делимости наследства, ослабление центральной власти и распыление ее сил.

В своем исследовании области Маконнэ в Бургундии, Ж. Дюби описывает углубляющийся кризис аристократии X в. и объясняет его усиливающимся индивидуализмом, наносившим ущерб семье, включая и посмертные дарения церкви со стороны глав семей. В начале X в. в области Маконнэ господствовали шесть крупных семей. Все они были владельцами бенефициев, полученных от короля или церкви. Подавляющее большинство их обширных земельных владений состояло из аллодов, т. е. эти поместья находились в прямой собственности, а не передавались на обычных условиях феодального держания и, соответственно, могли отчуждаться по желанию владельца. Мелкие аристократы владели небольшими аллодами: одна-две сельских церкви, дюжина мансов, кусочки леса и пастбищ[366].

Результатом аллодиальной собственности при системе делимого наследства было быстрое дробление поместий. К 1000-му году собственность шести крупнейших семей была разделена между 24 семьями. Этот процесс усиливался узко индивидуалистическим пониманием собственности, из-за которого «каждое семейное событие, брак, рождение, смерть, отмечалось выделением части аллода»[367].

Неаллодиальные земли почти не подвергались фрагментации. Внизу иерархической лестницы крестьянин держал большую часть своей земли от ее собственника, и требовалось согласие последнего, чтобы разделить или продать землю. Точно так же и наверху некоторая часть больших патримоний являлась держанием. В обоих случаях, деление земли было не в интересах сеньора[368].

На разделенных аллодиальных землях было возможно совместное владение наделом, что иногда и имело место. Обычно это право использовали братья, создававшие временные frérèche, или совместные держания, но в X в. таких образований было очень немного. Основная масса земли превращалась во все сокращающиеся по размерам владения все возраставшего числа супружеских семей. Но и в этой основной ячейке общества дух независимости вел к дальнейшей фрагментации. Сыновья, уже в раннем возрасте освобождавшиеся от власти отца, могли по желанию распорядиться унаследованным имуществом. Мужья и жены контролировали свои собственные поместья и могли продать их, не советуясь друг с другом; вдовья часть патримонии мужа поступала в полное владение жены, и она свободно распоряжалась ею. Родственники, не входившие в супружескую семью, не могли никоим образом помешать продаже земли или ее дарению церкви: владелец имел право «держать, продавать и дарить» ее[369].

В этих условиях, как считает Ж. Дюби, происходили «огромные перемещения земельной собственности» от владельца к владельцу, причем значительная доля переходила к церкви — и не только в качестве посмертного дара, но и в качестве вклада монаха или монахини при поступлении в монастырь. «Церковь подталкивала к подобным дарениям и сама устраивала их, чтобы получить земли, которые бы наилучшим образом дополняли ее домены». Потомки крупных семей, живя на разобщенных остатках древних патримоний, спускались по социальной лестнице и превращались в мелкую знать[370].

Лишь немногие из ведущих семей занимали публичные посты, а вместе с ними получали бенефиции, которые они не могли продавать, разделять или дарить. Одним из них была должность графа Маконнэ. Другие должностные лица были кастелянами, управляющими королевскими замками, построенными в IX–X вв. Некоторые семьи заключали выгодные брачные союзы и сумели выжить и даже улучшить свое положение[371].

Что же касается низшего слоя аристократии середины X в., то их потомки так скатились по социальной лестнице, что к 1000-му году стали неотличимы от крестьян. Несколько семей исчезло совсем. Четыре сына Робера де Куртиля поровну разделили патримонию. Двое из них вскоре умерли, оставив большую часть своих земель аббатству Клюни. Тогда два других передали свои доли аббатству в обмен на пожизненное обеспечение «пищей и одеждой». Двоюродные братья Робера обратились в суд, но аббатству удалось поглотить все его поместье[372].