Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 19)

«Руководство» Дуоды воплощает существовавший среди аристократии того времени идеал семьи: родители и дети, деды и бабки, дяди и тетки с обеих сторон, поддерживающие тесные отношения. Реальность была далека от идеала. «Большинство женщин имеет радость жить в этом мире вместе со своими детьми», — пишет она, — а я, Дуода, о мой сын Гийом, разлучена и далека от тебя»[251]. Отнятые у нее дети, отсутствующий и находящийся в опасности муж, рассеянные или умершие члены большой семьи — такова реальность Дуоды, семья которой разбросана и подвержена ударам внешних сил этого жестокого века.

В эпоху, предшествовавшую Каролингской, церковь оказывала на германские брачные обычаи весьма скромное влияние. Церковь оставалась равнодушной к институту брака. Она официально признавала необходимость сексуальных отношений для продолжения рода и даже, хотя и неохотно, соглашалась с мнением апостола Павла, что секс — это потребность, которая время от времени требует удовлетворения, но предпочтение она отдавала суровым взглядам св. Иеронима. Секс только ради удовольствия, даже в браке, относился к числу смертных грехов.

К концу VII в. церковь достигла значительных успехов в борьбе с полигамией. Ей также удалось пресечь браки между двоюродными братьями и сестрами и между свойственниками. Но ничто в документах более раннего времени, как кажется, не указывает на расширение запретов на браки между родственниками, которое началось в эпоху Каролингов. Новое установление было двойным. Во-первых, было распространено само определение родства, которое включило не только кровных родственников и свойственников, но и «духовных родственников», то есть крестных родителей и крестников. Во-вторых, радикально возросла запрещенная для брака степень родства.

Что заставило церковь увеличить препятствия к браку, остается загадкой, на которую ученые не дали удовлетворительного ответа. Английский антрополог Дж. Гуди в 1983 г. выдвинул смелое предположение: насаждение церковью экзогамии и ее противостояние полигамии, конкубинату, разводу и повторному браку составляло целенаправленную стратегию ограничения возможностей аристократии производить наследников с тем, чтобы ее земельные владения легче попадали в руки церкви в качестве посмертного дара[252]. Однако подобная макиавеллевская политика предполагает абсолютно недоказуемую способность средневековой церкви к тайному, согласованному действию. Гипотеза Дж. Гуди игнорирует действительные пути формирования церковной политики, открытой и обычно следующей принципу два шага вперед, один шаг назад: дебаты на вселенском соборе, декларация синода, решение папы.

Д. Херлихи, ведущий современный историк средневековой семьи, предложил другую причину изменения отношения церкви к браку: желание помешать богатым и могущественным мужчинам собирать или удерживать большее число женщин, чем приходилось на долю всех остальных мужчин[253]. Хотя это объяснение кажется более правдоподобным, чем тезис Дж. Гуди, оно также не имеет документальных подтверждений. В действительности, настояния церкви, возможно, требуют некоей психолого-детективной работы, которую историки пока осуществлять не могут.

Автором расширения степеней родства был английский миссионер св. Бонифаций (ок. 672–754 гг.), папский легат при франкской церкви. Еще в первой половине VIII в. каноническое право использовало римский способ определения степени родства, от одного из супругов счет шел назад до их общего предка, а затем вниз к другому супругу. Родственным считался брак в пределах четырех степеней (отец или мать, дед или бабка, дядя или тетя, двоюродный брат или сестра).

Вселенские соборы, состоявшиеся в Риме в 721 и 743 гг. постановляли, что человек не может жениться на своей племяннице или двоюродной сестре — родственные отношения третьей и четвертой степеней по римской системе. В 747 г. св. Бонифаций предпринял реформу брачных обычаев, благодаря которым крупные франкские нобили создали сеть союзов между породнившимися семьями. Король Пипин (правил в 751–768 гг.) считал, что эти союзы угрожают королевской власти, и поддержал Бонифация. Посоветовавшись с папой, последний рекомендовал запретить родство до седьмого колена. Новое предписание вошло во франкское право. Таким образом, расширение запретов на родственные браки было — по своим истокам — не изобретением церкви, а результатом объединения религиозной идеологии и интересов королевской власти.

Бонифаций распространил запрет на инцест и в другом направлении. Если мужчина имел близкие отношения с некоей женщиной, ему запрещалось вступать в брак с ее родственницами; если он нарушал этот запрет, его брак считался недействительным, он больше не мог жениться и должен был выполнять епитимью до конца своей жизни. Это новое табу неожиданно получило распространение и действовало во всем европейском сообществе на протяжении нескольких столетий[254].

Одновременно вспахивая почву, не тронутую римским законодательством, церковь в середине VIII в. начала переносить запреты кровного родства на христианское духовное родство, создаваемое как обрядом крещения, так и обрядом конфирмации. Ребенок и его семья отныне считались родственниками крестных родителей и их семей. Новая концепция имела некоторую социальную основу, поскольку крестные родители выбирались таким образом, чтобы создать семейные союзы. Однако и сам Бонифаций имел на этот счет определенные сомнения. В письме архиепископу Кентерберийскому он рассказывает о том, что он сам утвердил брак между человеком, который был крестным отцом ребенка, и матерью этого ребенка после смерти его отца; он пишет: «Люди в Риме говорят, что это грех, даже смертный грех, и предписывают, в таких случаях развод[255]… [но] я не могу понять, каким образом духовное родство может быть в браке столь великим грехом, ведь через крещение все христиане становятся сыновьями и дочерьми Христа, братьями и сестрами в лоне церкви»[256].

Вскоре последовало и еще более странное нововведение. Раннесредневековая компиляция, известная как Декреталии Псевдо-Исидора (начало IX в.) и часто цитируемая в каноническом праве, отмечает дальнейшее расширение запретов Бонифация, которое было произведено практически одной только ловкостью рук — благодаря подмене одного метода подсчетов родства другим. Римский метод, до этого неизменно использовавшийся церковью, основывался на отсчете поколений назад от данного человека до общего предка, а затем вперед до предполагаемого супруга. Напротив, германский метод основывался только на подсчете поколений до общего предка. Таким образом, при римской системе двоюродные братья и сестры были родственниками в четвертой степени, тогда как по германской — второй степени. Подмена римского метода германским, засвидетельствованная Декреталиями Псевдо-Исидора, определяла как инцест брак между потомками общего прапрапрапрапрадеда[257].

Абсурдность этого запрета, видимо, не имеет объяснений. С одной стороны, если его строго придерживаться, то в узком кругу аристократии вряд ли кто-либо вообще мог жениться, с другой стороны, никто — даже при богатом воображении — не мог назвать своих столь далеких предков (возможно, только очень немногие аристократы могли перечислить восемь поколений своих предков). Историк канонического права А. Эсмейн отмечает, что восточная церковь никогда не принимала правила седьмой степени родства, и западная церковь не сделала бы этого, если бы функционировала только на тех территориях, где когда-то было введено римское право[258]. Однако, это вряд ли объясняет смешение систем.

Правда, на практике все эти установления действовали, в основном, чтобы пресечь наиболее очевидные эндогамные браки. Они редко влияли на браки, которые заключались между более далекими родственниками, за исключением — непредвиденный результат — тех случаев, когда короли и знатные люди хотели освободиться от неудобного или нежелательного для них брака. Эта легальная уловка — неожиданное обнаружение запрещенной степени родства — была впервые применена в IX в. и немедленно вызвала озабоченность предусмотрительных клириков. Выдающийся ученый, аббат Фульды, Рабан Мавр (ум. в 856 г.) заявил, что инцест определен слишком широко и что аннулирование брака по причине ранее неизвестных родственных связей ослабляет позицию церкви по более важному вопросу — о разводе[259].

Главной же проблемой в отношении брака в Каролингскую эпоху была отнюдь не экзогамия, но требование церкви, чтобы брак был моногамен, а его узы нерасторжимы: человек должен быть привязан к одному лицу на протяжении всей своей жизни. В то время, как короли и аристократы эпохи Меровингов были откровенно полигамны, Каролинги имели по одной жене в каждый данный момент времени и были согласны приправлять моногамию конкубинатом. Знатная молодежь до брака обычно развлекалась с одной-двумя наложницами, прежде чем вступить в брак, и далеко не все отказывались после брака от этой привычки. Однако главным вопросом, который тревожил церковь, был не конкубинат, а развод. Во второй половине VIII в. церковные соборы несколько отступили от своих позиций предшествующего периода, признав, что существуют уважительные причины для развода и повторного брака: измена, рабство, проказа, отсутствие согласия, импотенция, уход одного из супругов в монастырь. Тем не менее, церковь упорно сопротивлялась разводу по взаимному согласию, который, как свидетельствуют правовые формулы того времени, практиковался довольно широко.