Фрэнсис Гис – Брак и семья в средние века (страница 17)
Теоретически составные семьи возникали в тех крестьянских обществах, где, как в раннее Средневековье, обычай предписывал делить землю в равных долях между всеми наследниками мужского пола. Вместо того, чтобы дробить и без того небольшой земельный участок, наследники могли предпочесть обрабатывать его совместно. Сравнение ситуации в Фарфе и статистической модели общества с системой составных семей привело P. Р. Ринга к следующему выводу: «Можно полагать, что значительное меньшинство населения [Фарфы] в то или иное время жило в составных домохозяйствах и что, вероятно, большинство провело часть своей жизни в домохозяйствах, состоявших из супружеской пары, их неженатых детей и одного женатого сына»[215].
Трудно определить, насколько сопоставима крестьянская семья в Фарфе начала IX в. с семьями в других частях Европы. По крайней мере, два других политика, как кажется, подтверждают предположение о том, что большие семейные группы были предпочтительны. Наиболее известный и пространный из политиков — монастыря Сен-Жермен-де-Пре около Парижа (801–820 гг.)[216] — страдает несколькими недостатками. Вероятно, он не указывает всех держателей (загадочно велико число одиночек), некоторых — называет по два и более раз в различных контекстах, не отмечает родственные отношения между супружескими парами, живущими на одном мансе. Поэтому возможные интерпретации этого материала настолько различны, что Э. Коулмен, предположив, что супружеские пары не были связаны между собой родством, заключает, что нуклеарная семья не только преобладала, но и была единственным типом семьи, существовавшим на землях монастыря[217], тогда как Д. Херлихи, полагая, что они находятся в родстве, считает, что процент составных семей был не только очень высок — 43%, но существовали и семьи, охватывавшие три поколения. Он также приходит к выводу, что дети, особенно девочки, из низшего слоя крестьянства часто жили в более богатых домохозяйствах в качестве служанок и возвращались к родителям, когда им было пора выходить замуж, — эта модель позднее стала очень распространенной[218].
Фрагментарная опись 13 деревень, принадлежащих аббатству Сен-Виктор около Марселя в 813–814 гг.[219] — времени, когда сарацины вторглись в Прованс, показывает большую долю — 35% — заселенных усадеб с составными домохозяйствами, состоящими обычно из двух, но иногда из трех, четырех и даже пяти супружеских пар. Еще более удивительной особенностью данных этого полиптика является то, что только в четырех из 13 деревень все земельные наделы были заняты; в двух — все они были свободны, а в семи незанятыми оставалось до 30% наделов. Более того, хотя отмечено необычно большое количество взрослых холостых детей (127 мужчин и 120 женщин определяются как «холостой сын» или «холостая дочь»), 60 мужчин и женщин имеют супругов-чужаков
И действительно, похоже, что полиптик аббатства Сен-Виктор рисует картину концентрации семей с целью самообороны. Позднее в том же столетии, как рассказывают хронисты, население полностью забросило эти земли и бежало в горы. Последующие документы показывают, что когда в следующем (десятом) столетии крестьяне вернулись, то модель расселения, социальный статус, организация семьи, равно как и ранее застойная экономика — все они претерпели радикальные изменения: все усадьбы были заселены, рабство исчезло и было заменено испольщиной, структура семьи стала более свободной и гибкой, а экономика начала расти. Другими словами, большое количество составных и расширенных домохозяйств в аббатстве Сен-Виктор было защитной реакцией на представляющую опасность обстановку, тогда как нуклеарная супружеская семья была продуктом стабильности и свободы[221].
Баварский политик того же времени, редкая опись светской синьории — Лаутербаха, — привел К. Хаммера к интересным выводам о том, как управляющие поместьями распределяли рабочую силу и устраивали браки сервов для эффективного ведения сельского хозяйства. Хотя, как кажется, крестьяне обычно выбирали брачных партнеров в своей собственной общине, но при отсутствии подходящих кандидатов они женились на сервах из других поместий и перемещение раба (или рабыни) из одного поместья в другое компенсировалось обменом рабами. Точно так же, подавляющее доминирование простых домохозяйств и единообразие их размера может отражать активность административного управления. Бездетным арендаторам или состарившимся парам, дети которых покинули дом, могли давать дополнительную рабочую силу, направляя рабов жить вместе с ними: тем самым обеспечивалось полноценное использование держания, и при этом регулировалось количество едоков, которые должны были прокормиться с этого участка; одновременно такой способ давал детям работу и помогал престарелым. Таким образом, жизненный цикл совершала не индивидуальная семья, а вся синьория в целом, которая, по словам К. Хаммера, представляла собой «в буквальном смысле слова одну большую семью»[222].
Исходя из соотношения полов в политиках Сен-Жермен-де-Пре и Фарфы, некоторые ученые предположили, что в этих поместьях практиковалось детоубийство. В Сен-Жермен-де-Пре отмечено 143 мальчика и 100 девочек, в Фарфе — 136 мальчиков и 100 девочек; эти цифры используются как аргумент в пользу гипотезы, что младенцев женского пола нередко убивали[223]. Хотя детоубийство и могло практиковаться, но данных всего двух политиков, по мнению большинства ученых, совершенно недостаточно для надежных выводов (в Фарфе соотношение взрослых мужчин и женщин 103 и 100)[224]; подобные цифры можно объяснить и другими причинами, включая предпочтения авторов описей. Более того, в третьем полиптике, Сен-Викторском, количество девочек (100) больше, чем мальчиков (93)[225].
Политики — основной источник, который документирует появление семейных крестьянских хозяйств, а вместе с ними и крестьянской семьи, размеры и формы которой определялись случайностями рождений, смертей и экономики и лишь в редчайших случаях — и то, только вероятно, — ее состав мог формироваться преднамеренно в соответствии с имеющимися предпочтениями. То, что мы обладаем подобной информацией и даже узнаем имена этих неизвестных нам людей: Фредо, Адо, Аутари, Адилеупа, Гутта, Саксула, по прошествии более тысячи лет, — само по себе маленькое чудо, которое приоткрывает туманные начала европейской семьи.
«Руководство» Дуоды, книга советов, было написано в 841–843 гг. знатной франкской дамой для ее 15-летнего сына Гийома. Хотя многие из мужчин — членов семьи Дуоды известные исторические лица, о ее существовании свидетельствует только написанное ею «Руководство»; она не упоминается ни в одном из документов и не появляется на страницах современных хроник[226].
Свекор Дуоды, Гийом из Геллона, герой испанских войн Карла Великого с сарацинами, был позднее прославлен в героическом эпосе под именем Гийома Оранжского. Двоюродный брат Карла, который назначил его графом Тулузы, Гийом основал монастырь в Геллоне, куда и удалился перед смертью, последовавшей в 812 г.; он был канонизирован под именем св. Гийома Пустынника. Муж Дуоды, Бернар Септиманский (Септимания — область на побережье Средиземного моря, граничащая с Испанией), занимал официальную должность при дворе сына Карла Великого Людовика Благочестивого. Людовик был крестным отцом Бернара, Бернар же стал воспитателем младшего сына Людовика.
В предисловие к своей книге Дуода рассказывает сыну, что свадьба ее и Бернара состоялась в императорском дворце в Аахене 29 июня 824 г., через десять лет после смерти Карла Великого. По историческим сочинениям и археологическим данным мы можем представить себе дворец, построенный Карлом в 794 г. Внутри стен с четырьмя воротами имелось четыре группы построек, образовывавших квадрат: большой зал с примыкающей к нему башней, в которой находились архив и сокровищница; резиденция короля с его палатой на втором этаже; здание казарм и суда, соединенное с большим залом галереей; комплекс церковных построек в форме креста, в центре которого находилась восьмиугольная часовня, где венчалась Дуода[227]. Часовня, как писал хронист Эйнхард, была «украшена золотом и серебром с лампами и с решетками и дверями из чистой бронзы»; мраморные колонны были привезены из Рима и Равенны[228]. Биограф Карла Великого Ноткер сообщает, что император, «будучи проницательным человеком», велел поставить дома своей знати вокруг дворца и таким образом, чтобы «через окна его личных покоев он мог видеть все, что они делают, и все их приходы и уходы так, чтобы они не знали об этом»[229]. На территории дворца находились также кладбище, охотничий парк и зверинец.
Хроники, миниатюры в рукописях и своды законов дают возможность составить представление о том, как одевались придворные. Карл Великий и его преемники носили «национальное платье франков» (Эйнхард): льняную рубаху и льняные подштанники, надевавшиеся прямо на тело, поверх них — длинные штаны и туника, обшитая по краю шелком, туфли на ногах и полосы ткани, обернутые вокруг ног, зимой — меховой жилет и поверх него большой плащ[230]. Женщины носили тунику с широкими рукавами, подпоясанную на талии поясом, украшенным драгоценными камнями, накидку поверх туники и вуаль, закрепленную на золотом наголовном обруче[231].