Фрэнсис Фицджеральд – Заметки о моем поколении. Повесть, пьеса, статьи, стихи (страница 53)

В Вестпорте мы заехали в любимую автомастерскую, где в нас залили обычные жидкости – бензин, воду и можжевеловое масло – ох нет! это я сбился с мысли. По ходу дела некоторое количество присутствовавших обратило внимание на чемоданы и сгрудилось у машины; самым что ни на есть хладнокровным тоном мы сообщили раздатчику жидкостей, что направляемся в Алабаму.

– Ничего себе! – воскликнул один из зевак с благоговением в голосе. – Это аж в самой Виргинии, верно?

– Нет, – ответил я холодно. – Совсем не там.

– Это штат такой, – пояснила Зельда, бросая на говорившего взгляд, который можно было охарактеризовать как уничтожающий. – Я там родилась.

Знаток географии разом стушевался.

– Гм, – бодрым тоном произнес владелец мастерской. – Как я понял, вы собрались остаться там на ночь.

И он указал на чемоданы.

– На ночь! – воскликнул я запальчиво. – Да туда только добираться целую неделю!

Владелец мастерской так опешил, что выронил шланг, и бензин хлынул нам на ботинки.

– Вы хотите сказать, что отправляетесь на своей Самоходной Развалюхе в место, до которого неделя пути?

– Ну я же при вас произнес: «Алабама», разве нет?

– Да. Но я подумал, что это название какого-то отеля в Нью-Йорке.

Кто-то в толпе беспардонно захихикал.

– И на какой половине автомобиля вы намерены туда добираться? – осведомился ехидный голос. – На верхней или на нижней?

– Да если я угоню фургон у молочника, и то быстрее выйдет.

– Собрались всю дорогу под горку катиться?

Атмосфера явно накалялась. Я уже пожалел, что не наврал им, будто мы просто решили прокатиться по проселкам до Нью-Йорка. Нелегко было сохранить высокомерие, когда владелец мастерской, уже несколько раз пользовавший Самоходную Развалюху во дни болезни, глянул на нас, внушительно качая головой, и произнес похоронным голосом:

– Помогай вам Бог!

Я включил первую передачу.

– Не переживайте! – произнес я отрывисто.

– Может, все-таки сперва переоборудуете ее под катафалк?

Я снял ногу со сцепления, намереваясь победоносно умчаться прочь, оставив за спиной эту непристойную сцену, – а заодно, если получится, размазать по асфальту нескольких типов из стремительно прибывавшей толпы. Но на мое горе, Самоходная Развалюха выбрала именно этот момент, для того чтобы расчихаться и заглохнуть.

– Машина-то понимает, что к чему, – прокомментировал владелец мастерской. – Все эти ваши разговоры про Алабаму – все равно что предложить дому престарелых сколотить крепкую футбольную команду.

Пока он это изрекал, мотор поддался уговорам и заработал – бурно и с перебоями; издав громогласный стон, мы унеслись прочь и галопом помчались по проселку в сторону Нью-Йорка.

Будь я мистером Бертоном Холмсом, я бы подробно описал все те места, мимо которых мы проследовали между Вестпортом и Нью-Йорком,[433] – отметил бы, например, что в одном из этих мест все аборигены носили синие шляпы и приталенные сюртуки, а в другом вовсе ничего не носили, зато целыми днями нежились на солнышке в какой-то луже грязи ярдах в ста от дороги. Все эти места подробно описаны в любом путеводителе для автомобилистов, с многочисленными закавыками и достопримечательностями; описано там и как туда заскочить, и как потом сразу же выскочить обратно. Эти места не представляют из себя ничего выдающегося – познавательный раздел моего эссе начнется несколько позже.

Помню, под Нью-Йорком нам попалось скаковое поле, а может, это был аэродром, а еще там было много высоких мостов, и все они куда-то вели, а потом был сам город. Улицы, толпы людей на улицах, легкий ветерок, солнечный свет, пробивающийся между высокими зданиями, плеск, прилив и завихрение бесчисленных лиц, будто белые барашки на гребнях волн, а надо всем этим – неумолчный, теплый гул.

Колоссальных размеров полицейские с чертами Парнелла, де Валеры и Даниела О’Коннелла, гигантских размеров полицейские с чертами мистера барбоса, Эда Уинна, экс-президента Тафта, Рудольфа Валентино[434] – строгие черты, раздолбайские черты, печальные черты – все это скользило мимо, как синие верстовые столбы, сжималось и укорачивалось, исчезало вдали, ускользало вдоль нисходящей черты, будто перед нами лежал набросок, сделанный студентом, изучающим законы перспективы. А потом отодвинулся и сам город, отодвинулся от нас и отстал, и мы, невольно подрагивая в унисон с паромом на Нью-Джерси, дружно пожалели все эти оставшиеся за спиной лица, мы почти зарыдали от жалости, ведь им не ощутить на себе ласки солнечного света, которую ощутим мы, не полакомиться персиками и печеньем, не катить по белым дорогам от рассвета до восхода луны… Быть молодым, держать путь к далеким холмам, стремиться туда, где с дерева свисает овеществленное счастье – кольцо, которое нужно зацепить копьем, пышный венок, который нужно завоевать… Все это еще возможно, думали мы, еще есть гавань, где можно укрыться от скуки, от слез и разочарований неподвижного мира.

II

За рекой оказалось, что уже четыре часа. Мимо пролетали болота, среди которых плавает Нью-Джерси, вслед за ними мелькнули три самых уродливых города на свете. Мы мчались по желтой ленте дороги в сиянии одного из тех ласковых солнц, которые я так хорошо успел узнать за четыре года, – солнц, которым предназначено освещать изящную загорелую красу теннисных кортов и зеленые лужайки изысканных сельских клубов. То в основном были солнца Принстона, бело-серо-зелено-красного города, где один ленивый год сменяет другой, а юность и старость бессменно лелеют иллюзии, каждая свою.

Желтая лента вела нас дальше. Солнце раздробилось на геометрические фигуры, перекинулось сияющим облаком и внезапно исчезло. Сумерки поползли от Нью-Брансуика, от Динса, от Кингстона. Деревушки, лишившиеся в темноте имен, встречали нас желтыми квадратами разрозненных окон, а потом темное небо нависло над дорогой и полями, и мы потеряли дорогу.

– Высматривай башни, – сказал я Зельде. – Это и будет Принстон.

– Так темно же.

На перекрестке нам встретился дорожный указатель – он молитвенно простирал белые призрачные руки. Мы остановились, вышли, я чиркнул спичкой. Из темноты выплыли на миг четыре названия. Одно из них было нам знакомо: «Нью-Йорк, 30 миль». Какое облегчение, – по крайней мере, мы по-прежнему двигаемся к Нью-Йорку, хотя, посетила нас удручающая мысль, возможно, что и от него. Во всяком случае, мы не в Нью-Йорке и не на другой его стороне – хотя за последнее я бы не поручился.

Я обернулся к Зельде, которая невозмутимо разглядывала накрытый стол небес:

– Что будем делать?

– Видишь ли, – ответила она по прошествии некоторого времени, – карта «Высокоурожайных семян» нам тут не помощник, потому что весь этот кусок Нью-Джерси закрыт белым кружком с надписью: «На этой территории используются только наши высокоурожайные семена».

– Уже десятый час.

– Посмотри, какая Луна! – произнесла она, восторженно указывая рукой. – Она…

– Да, но хочется попасть в Принстон, поесть и поспать.

– Ты хочешь сказать, что четыре года проучился в Принстоне и не выучил названий окрестных городков – и не в состоянии их опознать?

– Да кто его разберет, может, мы уже рядом с Атлантик-Сити – в каких-нибудь пригородах. Послушай-ка! Черт возьми, похоже, мы и правда у моря. Слышишь, как прибой…

После этого мы рассмеялись. Прибой – если это был прибой – вдруг замычал. В темноте, густой бархатистой темноте, мы хохотали в голос, и корова, под шорох травы и ребяческий перестук копыт, умчалась прочь, чтобы поизображать океан на другом конце пастбища. И повисла тишина, которую нарушали лишь беспрерывные жалобы мотора Самоходной Развалюхи и наши голоса, тихие и кроткие, как хорошо воспитанная совесть.

– А ты действительно думаешь, – в голосе Зельды звучало неприкрытое любопытство, – что мы где-то рядом с Атлантик-Сити? Потому что тогда я бы с удовольствием туда заехала.

Корова замычала снова, где-то вдали. Луна, даже не извинившись, нырнула в облако. Я залез обратно в Самоходную Развалюху; мне понемногу становилось не по себе.

– Можем переночевать под открытым небом, – мечтательно предложила Зельда.

– Прекрасная мысль, – одобрил я. – Переверну машину вверх дном, и ляжем под ней спать.

– Или построим что-нибудь, – озвучила она еще одну идею. – Ты достанешь инструменты и построишь дом. Как ты думаешь, можно построить дом с помощью гаечного ключа? Хотя у нас еще есть домкрат…

Зельда запела какой-то гимн – в надежде на Божественное вмешательство. Потом бросила это дело и переключилась на «Мемфис-блюз»[435]. Однако пение ее не произвело ни малейшего впечатления на беспощадные небеса – и тогда мы просто поехали по дороге в поисках какого-нибудь жилья. Мы решили, что если увидим хоть какую постройку без явственных внешних признаков того, что это бандитский притон или обиталище ведьмы, то остановимся и спросим дорогу. А если выбранный нами дом все-таки окажется жилищем разбойников, я сделаю вид, что гаечный ключ – это револьвер, и быстренько приведу всех разбойников в чувство.

Но нам не пришлось останавливаться ни у какого жилья, потому что, проехав сотню ярдов, мы оказались на каменном мосту, под которым текла речушка. Вышла Луна, и в ее безмятежном серебряном свете стало видно, как Стонибрук вьется среди растущих над ним ильмов в стиле Коро.[436] Мы находились в миле от Принстона. Прокатили с негромким дребезгом по мосту, миновали лодочный домик в готическом стиле, все предававшийся мечтам об отлетевших июнях, и через лесок, взбегавший по склону холма, скользнули в летний Принстон, который спал так крепко, будто генералу Мерсеру еще только предстояло корчиться на достопамятном холме, пронзенному британским штыком.[437]