Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 89)

– Дик женился на Николь из-за денег, – сказала она. – Дал слабину. Ты сам однажды на это намекнул.

– Не злобствуй.

– Ты прав, этого говорить не следовало. – Кэте пошла на попятную. – Как ты справедливо заметил, мы должны жить в мире, как птички в одном гнезде. Но я ничего не могу с собой поделать, когда Николь… когда Николь эдак отстраняется, даже дыхание как будто задерживает – словно от меня дурно пахнет!

В словах Кэте была доля правды. Почти всю работу по дому она делала сама и, будучи бережлива, одежды имела немного. Любая американская продавщица, каждый вечер стирающая одну из двух своих смен белья, уловила бы исходивший от Кэте едва заметный запах вчерашнего пота, вернее, даже не запах, а аммиачную память о вечности труда и тлена. Францу этот запах казался таким же естественным, как густой тяжелый дух волос Кэте, не будь его, ему бы его даже не хватало, но для Николь, с рождения ненавидевшей запах рук одевавшей ее няни, он был оскорбителен, и она с трудом его выносила.

– А дети! – продолжала Кэте. – Ей не нравится, когда их дети играют с нашими…

Но Францу это уже надоело.

– Придержи язык, – велел он. – Такие разговоры могут плохо сказаться на моей карьере. Ты забываешь, что, если бы не деньги Николь, не было бы у нас этой клиники. Пошли лучше завтракать.

Кэте поняла, что своей вспышкой перешла границу благоразумия, однако последнее замечание Франца напомнило ей о том, что у других американцев тоже водятся деньги, и неделю спустя она облекла свою неприязнь к Николь в иную, косвенную форму.

Поводом послужил обед, устроенный ими для Дайверов по случаю возвращения Дика. Едва за гостями закрылась дверь и шаги их смолкли на дорожке, как она сказала Францу:

– Ты видел синяки у него под глазами? Наверняка это следы какого-то дебоша!

– Не придумывай, – сказал Франц. – Дик мне все рассказал. Возвращаясь из Америки, он на корабле участвовал в боксерском поединке. На этих трансатлантических рейсах пассажиры-американцы часто от скуки устраивают боксерские матчи.

– И я должна в это поверить? – саркастически усмехнулась она. – Да он с трудом двигает одной рукой, а на виске у него еще не заживший шрам и видно, где были недавно сбриты волосы.

Франц таких деталей не заметил.

– Ну и как ты думаешь, – требовательно спросила Кэте, – подобные вещи способствуют хорошей репутации клиники? А вчера от него пахло перегаром, да и не только вчера, я уже несколько раз с тех пор, как он вернулся, замечала этот запах. – И понизив голос, чтобы подчеркнуть важность того, что собиралась сказать, она добавила: – Дик перестал быть серьезным человеком.

Франц передернул плечами, словно стряхивая эти настырные претензии, и одновременно кивком призвал ее подняться наверх. Когда они оказались в спальне, он повернулся к ней и твердо сказал:

– Дик, безусловно, очень серьезный человек и блестящий врач. Из всех тех, кто за последнее время получал ученую степень по невропатологии в Цюрихе, он – самый талантливый, мне до него ой как далеко.

– Постыдись, Франц!

– Но это правда – стыдно было бы этого не признать. В самых сложных случаях я всегда советуюсь с Диком. Его публикации по-прежнему являются эталонными в своей области – спроси в любой медицинской библиотеке. Большинство студентов уверены, что он англичанин, они даже представить себе не могут, что подобной доскональностью знания может обладать американец. – Он благодушно зевнул, доставая пижаму из-под подушки. – Кэте, я не понимаю, почему ты так на него взъелась – он ведь тебе нравился.

– Постыдись, Франц! – упрямо повторила Кэте. – Это ты – серьезный ученый, и работу всю делаешь тоже ты. Помнишь басню про зайца и черепаху? Так вот, по-моему, заяц почти выдохся.

– Ш-ш-ш!

– Нечего мне рот затыкать. То, что я говорю, – правда.

Открытой ладонью Франц решительно рубанул воздух.

– Все, хватит!

Разговор закончился в лучших традициях миролюбивых дискуссий: они обменялись мнениями. Кэте мысленно признала, что была не совсем справедлива в отношении Дика, которым всегда восхищалась и даже благоговела перед ним и который так ценил и понимал ее. Что же касается Франца, то не сразу, но со временем он проникся высказанной Кэте идеей и тоже перестал считать Дика серьезным человеком и ученым. Более того, он убедил себя в том, что никогда так и не думал.

II

Для Николь у Дика была заготовлена адаптированная версия его римских злоключений, согласно которой он самоотверженно бросился на защиту пьяного приятеля. В молчании Бейби Уоррен он мог не сомневаться, поскольку красочно описал ей катастрофические последствия, которые могут грозить Николь, узнай она правду. Однако все это было сущими пустяками по сравнению с тем отложенным воздействием, которое римский эпизод оказал на него самого.

Во искупление своей вины он так энергично набросился на работу, что Франц, мысленно уже решивший расстаться с ним, не мог найти ни малейшего повода для придирок. Никакая дружба, заслуживающая этого названия, не может быть в одночасье разрушена без болезненного разреза по живому, поэтому Франц мало-помалу убедил себя, что темп интеллектуальной и эмоциональной жизни Дика слишком высок, чтобы гармонировать с его собственным, при этом он с легкостью отмел тот факт, что прежде считал подобный контраст благотворным для их отношений и общего дела. На дешевый заказ сапожник без зазрения совести пускает низкопробные остатки прошлогодней кожи.

Только в мае Франц нашел-таки повод вбить первый клин. Однажды днем Дик вошел к нему в кабинет бледный, измученный и сказал:

– Все, ее больше нет.

– Умерла?

– Сердце не выдержало.

Дик обессиленно опустился в ближайшее кресло. Три ночи подряд он провел у постели страдавшей нервной экземой безвестной художницы, к которой очень привязался, формально – чтобы регулярно вводить ей адреналин, а на самом деле – чтобы в меру своих сил хоть слабым огоньком осветить ту непроглядную вечную тьму, в которую она погружалась.

Весьма прохладно посочувствовав ему, Франц поспешил высказать свое мнение:

– Это был нейросифилис. Никакие взятые нами пробы на реакцию Вассермана меня не переубедят. Спинномозговая жидкость…

– Да какая разница, – перебил его Дик. – Господи, не все ли теперь равно! Если она так тщательно оберегала свою тайну, что решила унести ее с собой в могилу, пусть так и будет.

– Вам нужно денек отдохнуть.

– Не беспокойтесь, отдохну.

Но Франц продолжал вбивать клин глубже; подняв голову от телеграммы, которую писал брату умершей, он поинтересовался:

– А может, вы предпочитаете небольшое путешествие?

– Не сейчас.

– Я не имею в виду отдых. Есть одно дело в Лозанне. Сегодня я все утро провисел на телефоне, разговаривал с одним чилийцем…

– Она была очень мужественной, – словно не слыша его, сказал Дик. – Ведь ее мучения длились так долго. – Франц сочувственно кивнул, и Дик очнулся от своих мыслей. – Простите, что прервал вас.

– Я подумал, что вам пошла бы на пользу смена обстановки. Дело в том, что этот чилиец никак не может уговорить сына приехать сюда и хочет, чтобы врач встретился с ним в Лозанне.

– А что за проблема? Алкоголизм? Гомосексуализм? Когда вы говорите Лозанна…

– Там всего понемногу.

– Хорошо, я съезжу. Пациент денежный?

– О да, думаю, весьма денежный. Побудьте там дня два-три и привезите парня сюда, если он нуждается в постоянном наблюдении. В любом случае не спешите, воспользуйтесь случаем и, чтобы отвлечься, сочетайте приятное с полезным.

Поспав часа два в поезде, Дик почувствовал себя бодрее и на встречу с сеньором Пардо-и-Сьюдад-Реаль отправился в хорошем настроении.

Подобные собеседования могли протекать по-разному. Зачастую бурная истерика кого-то из родственников была не менее интересна с клинической точки зрения, чем состояние самого больного. Именно так случилось и на этот раз: сеньор Пардо-и-Сьюдад-Реаль, красивый седой испанец с благородной осанкой и всеми атрибутами богатства и влиятельности, метался по своему номеру люкс в отеле «Труа монд» и, рассказывая о сыне, владел собой не лучше, чем пьяная женщина.

– Я испробовал все, что мог. Мой сын – порочный человек. Его совратили еще в Харроу, потом продолжили совращать в кембриджском Королевском колледже. Он неисправимо порочен. А теперь, когда он стал еще и пить, скрывать это все труднее и труднее, наша жизнь превратилась в непрекращающийся скандал. Чего я только не делал! С моим другом-врачом мы придумали план, и я отправил их вместе в путешествие по Испании. Каждый вечер мой друг делал Франсиско укол кантаридина, и они отправлялись в какой-нибудь приличный bordello. С неделю казалось, что это помогает, но потом все вернулось на круги своя. И в конце концов на прошлой неделе вот в этой самой комнате, вернее, в ванной, – он указал рукой в сторону двери, – я заставил Франсиско раздеться до пояса и исхлестал его плеткой…

В полном изнеможении он рухнул на стул, и тогда заговорил Дик:

– Это было неразумно с вашей стороны. Да и поездка в Испанию тоже была бесполезна… – Он едва сдерживал разбиравший его смех: подобные любительские эксперименты не могли вызвать у уважающего себя врача ничего, кроме иронии! – Сеньор, должен вас предупредить, что в подобных случаях мы ничего не можем обещать заранее. Хотя с пьянством нам зачастую удается справиться – разумеется, только при содействии самого пациента. Но прежде всего я должен познакомиться с вашим сыном и, постаравшись завоевать его доверие, понять, как он сам относится к сложившейся ситуации.