Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 91)

Дик не перебивал его.

– Я был дурным человеком. Вам ли не знать, как мало у меня прав на то, чтобы последний раз увидеть Николь, но ведь Тот, кто выше всех нас, велит прощать и жалеть. – Четки выпали из ослабевшей руки и по глади постельного шелка соскользнули на пол. Дик поднял их и подал Уоррену. – Если бы я мог провести с Николь всего десять минут, я бы ушел из этого мира счастливым.

– Такое решение я не могу принять самостоятельно, – ответил Дик. – Николь слаба здоровьем. – На самом деле он уже все решил, но притворялся, будто колеблется. – Я могу спросить совета у своего коллеги и партнера.

– Хорошо, доктор, пусть будет так, как сочтет нужным ваш коллега. Позвольте сказать, что мой долг перед вами настолько велик, что…

Дик стремительно встал.

– Я поставлю вас в известность через доктора Данже.

Вернувшись к себе, он позвонил в клинику. Телефон долго молчал, потом на вызов ответила из дому Кэте.

– Мне нужно поговорить с Францем.

– Франц в горах. Я как раз собираюсь ехать к нему. Что-нибудь передать, Дик?

– Это насчет Николь… Ее отец умирает в Лозанне. Передайте Францу, что дело срочное, пусть найдет способ связаться со мной.

– Конечно.

– Скажите ему, что я буду у себя в номере с трех до пяти, а потом с семи до восьми, а после этого меня можно будет найти в ресторане.

За всеми этими расчетами времени он забыл предупредить, что Николь ничего говорить не следует, а когда спохватился, Кэте уже повесила трубку. Впрочем, он не сомневался, что она и сама сообразит.

…Пока Кэте поднималась в поезде по безлюдному склону, покрытому дикими цветами и продуваемому неведомо откуда берущимися местными ветрами, к горной базе, куда больных возили зимой на лыжные, а весной на пешие прогулки, осознанного намерения сообщать Николь о звонке Дика у нее не было. Но сойдя с поезда, она увидела Николь, игравшую с детьми и присматривавшую за тем, чтобы затеянная ими возня не переходила опасных границ. Приблизившись, она мягко положила руку ей на плечо.

– Как хорошо, что вы возите детей подышать горным воздухом, а летом надо бы еще поучить их плавать, – сказала она.

Разгоряченная игрой, Николь инстинктивно отдернула плечо, и это невольно получилось почти грубо. Рука Кэте неуклюже повисла в воздухе, и достойная сожаления реакция на обиду воспоследовала немедленно:

– Вы что, подумали, будто я собираюсь обнять вас? – сухо сказала Кэте. – Ничего подобного, просто я говорила с Диком по телефону, и мне стало жалко…

– С Диком что-то случилось? – всполошилась Николь.

Кэте уже поняла, что совершила ошибку, но исправить бестактность возможности не оставалось, и на взволнованные расспросы Николь «…почему вы сказали, что вам жалко? Чего вам жалко?» она только и нашла что ответить:

– С Диком ничего не случилось. Мне нужно поговорить с Францем.

– О Дике?!

На лице Николь читался ужас, повторившийся и в выражении лиц детей, стоявших рядом. Выбора у Кэте не оставалось.

– Ваш отец болен. Он в Лозанне, и Дик хочет посоветоваться об этом с Францем.

– Что-то серьезное? – тревожно спросила Николь как раз в тот момент, когда со свойственным большинству врачей выражением вежливого участия на лице к ним подошел Франц. Кэте с облегчением перевалила на него остальную тяжесть разговора, но сделанного было не исправить.

– Я еду в Лозанну, – решительно заявила Николь.

– Не торопитесь, – попробовал отговорить ее Франц. – Не думаю, что это разумно. Позвольте мне сначала переговорить с Диком по телефону.

– Тогда я пропущу поезд, идущий вниз, – возразила она, – а соответственно, и трехчасовой цюрихский поезд! Если мой отец умирает, я должна… – Она запнулась, боясь высказать вслух то, о чем подумала. – Я должна ехать, и мне надо спешить, чтобы не опоздать на поезд. – Все это она произнесла уже на бегу, направляясь к цепочке одинаковых вагонов во главе с пыхтящим паровозом, венчавшим голую вершину клубами пара. – Если будете говорить с Диком, скажите ему, что я еду, Франц! – бросила она через плечо.

…Дик сидел и читал «Нью-Йорк геральд», когда в комнату ласточкой впорхнула монахиня и одновременно раздался телефонный звонок.

– Он умер? – с надеждой спросил у монахини Дик.

– Monsieur, il est parti, он исчез.

– Что-что?!

– Il est partie. И слуга его исчез, и вещи тоже!

Это было невероятно. Чтобы человек в его состоянии встал и уехал?..

Дик снял трубку – это был Франц.

– Но зачем же было говорить Николь?! – возмутился он.

– Это Кэте. Не нарочно, так получилось.

– Я сам виноват. Никогда нельзя ничего рассказывать женщине раньше срока. Конечно, я встречу Николь… Послушайте, Франц, тем временем здесь случилось такое, во что невозможно поверить: старик встал с одра и пропал…

– Упал? Кто упал? Я не понял.

– Я сказал: про-пал. Старик Уоррен… он уехал!

– Ну и что?

– Да ведь он же умирал от общего истощения организма… и вдруг встал и уехал… к себе в Чикаго, полагаю… Не знаю, вот здесь его сиделка… Да не знаю я, Франц, сам только что услышал… Перезвоните мне попозже.

Не менее двух часов он потратил на то, чтобы отследить передвижения Уоррена. Оказалось, что больной улучил момент, когда дневная сиделка передавала смену ночной, улизнул в бар, где хватил четыре порции виски, потом расплатился по счету тысячедолларовой банкнотой, велев портье прислать сдачу по почте, и отбыл – предположительно в Америку. Предпринятая Диком и Данже в последнюю минуту попытка перехватить его на вокзале привела лишь к тому, что Дик разминулся с Николь. Когда они встретились в вестибюле отеля, она показалась ему неожиданно утомленной, а при виде ее плотно сжатых губ у него упало сердце.

– Как отец? – спросила она.

– Гораздо лучше. Похоже, у него остался еще большой запас сил. – Он замялся, раздумывая, как бы поделикатней сообщить ей о случившемся. – Настолько большой, что он встал и уехал.

Дику нужно было выпить, поскольку из-за погони он пропустил обеденный час, поэтому, вконец озадаченный, он повел ее в бар. Когда они устроились в кожаных креслах, Дик заказал виски с содовой и пиво и продолжил:

– Врач, лечивший его, то ли поставил неверный диагноз, то ли ошибся в прогнозах… У меня даже не было еще времени подумать об этом.

– Значит, он уехал?

– Да, сел на вечерний поезд до Парижа.

Они замолчали. От Николь веяло безысходно трагическим равнодушием.

– Видно, сработал инстинкт, – сказал наконец Дик. – Он в самом деле умирал, но волевым усилием напряг все ресурсы организма. Он не первый, кому удалось отойти от смертного одра. Это, знаешь, как старые часы: встряхнешь их – и они по привычке снова начинают идти. Вот и твой отец…

– Не надо, – перебила она.

– Страх послужил ему горючим, – продолжил тем не менее Дик. – Испугался – и это придало ему сил. Увидишь, он еще доживет до девяноста лет…

– Пожалуйста, больше ничего не говори, – сказала она. – Прошу тебя – я этого не вынесу.

– Как хочешь. Кстати, дьяволенок, из-за которого я сюда приехал, безнадежен, так что мы можем завтра же вернуться домой.

– Не понимаю, зачем ты… зачем тебе все это было нужно?! – взорвалась она.

– Не понимаешь? Иногда я и сам не понимаю.

Она накрыла руками его ладони.

– О, Дик, прости – у меня просто вырвалось.

Кто-то принес в бар патефон, и они еще некоторое время просто сидели молча и слушали «Свадьбу раскрашенной куклы».

III

Неделю спустя, остановившись у регистратуры, чтобы забрать почту, Дик услышал какой-то шум снаружи: это покидал клинику пациент Фон Кон Моррис. Его родители, австралийцы, сердито запихивали вещи в огромный лимузин; рядом стоял доктор Ладислау и безуспешно пытался что-то возражать воинственно жестикулировавшему Моррису-старшему. Сам молодой человек с циничной ухмылкой со стороны наблюдал за подготовкой к своей эвакуации.

– Не слишком ли вы торопитесь, мистер Моррис? – спросил Дик, подходя к машине.

Увидев Дика, мистер Моррис вскипел, его испещренное красными прожилками лицо вспыхнуло в тон таким же красным клеткам пиджака, потом побледнело и вспыхнуло вновь, словно кто-то включал и выключал в нем электричество. Он надвинулся на Дика, как будто собирался его ударить.

– Нам давно пора было уехать отсюда, нам и всем остальным! – воскликнул он, остановился, чтобы перевести дух, и продолжил: – Давно пора, доктор Дайвер. Давно!

– Может быть, поговорим у меня в кабинете? – предложил Дик.