Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 78)

– Кем ты себя возомнил? – надменно спросила она. – Свенгали?[48]

Еще четверть часа назад они были семьей. Теперь, вынужденно подталкивая Николь к выходу, Дик представлял их всех – детей и взрослых – жертвами пагубной случайности.

– Мы возвращаемся домой.

– Домой?! – взревела она таким диким голосом, что, завибрировав на верхней ноте, он сорвался на фальцет. – Чтобы сидеть там взаперти и думать о том, что все мы – гниющие останки, и в каждом ящике находить прах собственных детей? Какая мерзость!

Почти с облегчением он увидел, что этот взрыв принес ей освобождение; она тоже каким-то подкожным чутьем уловила спад его напряжения, ее лицо сделалось мягче, и она взмолилась:

– Помоги мне! Помоги же мне, Дик!

Его пронзило мучительной болью. Как горько, что столь прекрасную башню так и не удалось установить, ее можно лишь поддерживать в вертикальном состоянии, и главной опорой служит он сам. В какой-то мере это было правильно: мужчина для того и создан, чтобы быть опорой и господствующей идеей, несущей балкой и логарифмом, но Дик и Николь каким-то образом стали едины и равны, они не были противоположны и не дополняли друг друга; Николь словно бы тоже стала Диком, она пронизала его до мозга костей. Он не мог наблюдать за приступами, демонстрировавшими распад ее личности, не участвуя в них. Его профессиональная интуиция принимала форму нежности и сострадания, и противопоставить этому он мог лишь общепринятые современные методы лечения. Чтобы позаботиться о Николь нынче ночью, предстояло вызвать специально обученную сиделку из Цюриха.

– Ты ведь можешь мне помочь.

От ее по-детски трогательных заклинаний у него защемило сердце.

– Ты ведь помогал мне прежде, сможешь и теперь.

– Я могу сделать только то, что делал всегда.

– Но кто-то должен мне помочь.

– Наверное. Но лучше всего ты можешь помочь себе сама. Пойдем за детьми.

Киосков с белыми лотерейными барабанами оказалось множество. Дик даже забеспокоился поначалу, когда, заглянув в два-три из них, встретил полное непонимание. Николь держалась поодаль, ревниво глядя на его метания, сейчас дети ей были не нужны, она отвергала их как часть того прозрачно-ясного мира, который был чужд хаотическому состоянию ее души. Наконец Дик нашел Ланье и Топси в окружении женщин, с восхищением разглядывавших их, словно диковинные товары в витрине, и крестьянских ребятишек, глазевших на них с откровенным любопытством.

– Merci, monsieur, ah, monsicur est trop gе́nе́reux. C’е́atait un plaisir. M’sieur, madame. Au revoir, mes petits.[49]

Они тронулись в обратный путь, ошпаренные бедой; машину как будто придавливало к земле грузом их взаимных опасений и душевных страданий; на детских лицах застыла недовольная гримаска. Все вокруг окрасилось в непривычный ужасающе мрачный цвет горя. Где-то на подъезде к Цугу Николь, сделав судорожное усилие над собой, повторила когда-то уже высказанное наблюдение, что матово-желтый домик в глубине от дороги выглядит как картина, на которой еще не высохла краска, но это было не более чем попыткой ухватиться за слишком быстро разматывавшуюся веревку.

Дик попытался расслабиться – дома предстояла борьба, и скорее всего ему придется долго сидеть подле жены, восстанавливая целостность ее внутреннего мира. Недаром слово «шизофрения» означает раздвоение личности – Николь попеременно была то человеком, которому ничего не нужно объяснять, то человеком, которому ничего объяснить невозможно. С ней следовало быть наступательно и непоколебимо настойчивым и всегда держать свободной дорогу к реальности, блокируя все ответвления в сторону. Но больной мозг изобретателен и хитер, он словно вода, которая всегда ищет возможность просочиться, а нет – так перельется через край. Чтобы справиться с ним, требуются объединенные усилия многих людей. Однако Дик чувствовал: на этот раз Николь должна сама победить свой недуг; он хотел дождаться, чтобы она вспомнила свои предыдущие срывы и ужаснулась тем методам, коими их врачевали. А пока он устало думал о том, что придется вернуться к режиму, который он ослабил годом раньше.

Желая сократить путь до клиники, он свернул на дорогу, идущую вверх по склону, и нажал на акселератор, чтобы на скорости преодолеть ровный крутой подъем, и тут Николь, закричав ему прямо в ухо, в порыве безумия схватилась за руль, машину резко бросило влево, потом вправо, потом она опасно накренилась, продолжая ехать на двух колесах; Дик успел крепко прижать руку Николь и выровнял машину, но, вильнув еще раз, та вылетела с дороги, врезаясь в кусты, съехала по склону и, ткнувшись в дерево, остановилась под углом в девяносто градусов.

Дети визжали, Николь – тоже визгливым голосом – ругалась и норовила дотянуться ногтями до лица Дика. Его беспокоило одно – насколько устойчиво положение машины. Он отвел руку Николь, быстро выбрался наружу, вытащил детей и только после этого, оценив ситуацию, убедился, что машина стоит прочно. Прежде чем предпринять дальнейшие шаги, он постоял с минуту, стараясь унять дрожь и восстановить дыхание.

– Ах ты!.. – вырвалось у него.

А она хохотала – хохотала истерично, бесстыдно, не испытывая ни малейшего раскаяния и страха. Стороннему наблюдателю и в голову бы не пришло, что это она спровоцировала инцидент; она смеялась, как ребенок, удачно избежавший наказания за незначительную провинность.

– А, испугался! – подначивала она его. – Жить-то хочешь!

Николь говорила с такой торжествующей напористостью, что еще не оправившийся от шока Дик даже усомнился: не за себя ли он и впрямь испугался, но, увидев, как дети в страхе переводят взгляд с отца на мать, испытал отчаянное желание размозжить эту ухмыляющуюся маску, превратить ее в бесформенную массу.

Прямо над ними, в полукилометре, если ехать по извилистой дороге, и всего ярдах в ста, если карабкаться напрямую, находилась гостиница, сквозь деревья просвечивало ее правое крыло.

– Возьми Топси за руку, – сказал Дик сыну, – вот так, очень крепко, и взбирайтесь вверх – вон по той тропинке, видишь? Когда дойдете до гостиницы, скажи: «La voiture Divare est cassèe». Пусть кто-нибудь прямо сейчас спустится сюда.[50]

Ланье, не совсем понимая, что произошло, но догадываясь, что случилось нечто страшное и необычное, спросил:

– А ты что будешь делать, Дик?

– Мы останемся здесь, возле машины.

Не взглянув на мать, дети начали карабкаться по склону.

– Будьте осторожны, переходя дорогу! Сначала посмотрите в обе стороны! – крикнул им вслед Дик.

Оставшись одни, они с Николь посмотрели друг на друга в упор, их взгляды сверкнули, как будто свет одновременно вспыхнул в расположенных друг против друга окнах. Затем Николь вынула из сумочки пудреницу, открыла ее, посмотрела в зеркальце и пригладила волосы на висках. Дик неотрывно следил за детьми, пока они не исчезли за соснами на полпути к гостинице, после чего обошел машину, оценивая ущерб и соображая, как вытащить ее обратно на дорогу. По оставленным на грунте следам покрышек можно было проследить, как мотало автомобиль на протяжении сотни футов. Не гнев, а острое чувство отвращения владело Диком.

Через несколько минут прибежал хозяин гостиницы.

– Господи! – воскликнул он. – Как это случилось? Вы ехали слишком быстро? Считайте, что вам повезло! Если бы не это дерево, вы бы свалились вниз!

Присутствие Эмиля, в широком черном фартуке, с бисеринками пота в складках лица, вернуло Дику самообладание, он сухо протянул руку Николь, чтобы помочь ей выйти из машины, но она уже выбиралась сама; ступив на землю, потеряла равновесие, упала на колени, но тут же встала и дерзко уставилась на мужчин, пытавшихся сдвинуть машину с места.

Даже такой взгляд Дик счел благоприятным знаком и сказал:

– Николь, иди к детям и жди меня вместе с ними.

Только после ее ухода он вспомнил, что она просила у него коньяку и что в гостинице ей не составит труда добыть желаемое, поэтому сказал Эмилю, что о машине не стоит беспокоиться – какой-нибудь водитель на большом автомобиле позднее отбуксирует ее наверх, и они поспешили в гостиницу.

XVI

– Я хочу уехать, – сказал он Францу. – На сколько можно – хотя бы на месяц.

– Почему бы и нет, Дик? Мы ведь с самого начала так и договаривались – вы сами настояли на том, чтобы остаться. Если вы с Николь…

– Нет, я не хочу ехать с Николь. Мне нужно побыть одному. Это последнее происшествие совершенно выбило меня из колеи. Если мне удается поспать хоть два часа в сутки, я считаю это одним из чудес Цвингли.

– Вы хотите взять передышку.

– Правильнее было бы сказать – «устраниться». Послушайте, если я уеду в Берлин на конгресс психиатров, вы справитесь здесь без меня? Вот уже три месяца, как с ней все в порядке, и она прекрасно ладит с приставленной к ней медсестрой. Господи, Франц, вы – единственный человек в мире, к которому я могу обратиться с подобной просьбой.

Франц что-то пробормотал себе под нос, размышляя, может ли он поклясться, что всегда будет думать об интересах своего партнера.

Неделю спустя Дик приехал в цюрихский аэропорт и сел в большой пассажирский самолет, вылетавший в Мюнхен. Только когда лайнер взмыл в небесную синь и, гудя моторами, лег на курс, он по-настоящему осознал, насколько велика его усталость. Здесь, посреди необъятной безмятежности неба, он отрешился от всего, предоставив болезни больным, звуки – двигателям, а направление движения – пилоту. Он намеревался посетить в лучшем случае одно заседание конгресса – все, что там будет, он прекрасно представлял заранее: Блейлер и престарелый Форель представят доклады, которые он с гораздо большей пользой проштудирует потом дома, затем выступит американец, который лечит dementia praecox удалением зубов и прижиганием миндалин, его выслушают с полуироничной почтительностью лишь потому, что Америка – страна исключительно богатая и могущественная. Будут там и другие американцы: рыжий Шварц с лицом святого и безграничным терпением, позволяющим ему планомерно завоевывать оба Света, Старый и Новый, а также десятки платных экспертов-психиатров с подленькими физиономиями, которые приезжают на подобные мероприятия отчасти для повышения собственного престижа, что помогает им отхватывать лакомые кусочки криминальной судебной практики, отчасти – чтобы совершенствоваться в новациях изощренной терминологии, которую они охотно вплетают в свой профессиональный лексикон для пущего смешения всех ценностей. Приедут, конечно, циничные латиняне и кто-нибудь из сподвижников Фрейда из Вены. Особняком будет стоять среди них великий Юнг, деликатный, но сверхэнергичный, одинаково свободно чувствующий себя и в дебрях антропологии, и в лечении подростковых неврозов. Сначала свой вклад в работу конгресса – церемонно, как в Ротари-клубе, – представят американцы, затем дорогу себе пробьет более сплоченный и темпераментный отряд европейцев, а в заключение американцы разыграют свою козырную карту – объявят о гигантских пожертвованиях и стипендиях, об открытии крупных новых клиник и институтов, и перед лицом таких цифр европейцы стушуются и смиренно отступят. Но он этого не увидит, поскольку присутствовать там не собирается.