Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 80)

– Эйб Норт?!

– Ну да, там пишут, что он…

– Эйб Норт?! – Дик встал. – Вы уверены, что он умер?

Хэннан повернулся к Маккиббену:

– Он дополз вовсе не до Рэкет-клуба, а до Гарвардского. Я точно знаю, что в Рэкет-клубе он не состоял.

– Так в газете написано, – не сдавался Маккиббен.

– Значит, в газете ошибка. Я-то точно знаю.

«Забили до полусмерти в каком-то кабаке».

– Я знаком почти со всеми членами Рэкет-клуба, – не унимался Хэннан. – Это должен быть Гарвардский клуб.

Дик вышел из-за стола, Томми тоже. Князь Челищев, очнувшись от каких-то смутных раздумий ни о чем – быть может, он взвешивал свои шансы выбраться из России, эти размышления одолевали его так долго, что, вероятно, он и по сию пору не мог от них избавиться, – последовал за ними.

«Эйба Норта забили до смерти».

Дик почти не помнил, как они дошли до отеля. По дороге Томми говорил:

– Мы ждем лишь, когда портной закончит наши костюмы, чтобы можно было отправиться в Париж. Я собираюсь заняться маклерством, а в таком виде меня на биржу не пустят. В вашей стране теперь все делают миллионы. А вы в самом деле завтра уезжаете? Нам даже не удастся поужинать с вами. У князя здесь, в Мюнхене, была старая подружка. Он ей позвонил, но оказалось, что она умерла пять лет назад, так что мы ужинаем с двумя ее дочерьми.

Князь согласно кивнул.

– Вероятно, я смогу организовать приглашение и для доктора Дайвера.

– Нет-нет, – поспешно отказался Дик.

Спал он крепко, его разбудили звуки похоронного марша под окном. Выглянув, он увидел длинную процессию мужчин в военной форме, с касками образца 1914 года на головах, толстых мужчин во фраках и шелковых цилиндрах, бюргеров, аристократов и простолюдинов. Это было местное общество ветеранов, направлявшихся возложить венки на могилы павших товарищей. Колонна двигалась медленно и торжественно, отдавая дань утраченному величию, былым заслугам и почти забытому горю. Скорбь на лицах была лишь предписанной приличиями формальностью, но у Дика невольно вырвался тяжкий вздох сожаления об Эйбе и о собственной молодости, минувшей десять лет назад.

XVIII

В Инсбрук он прибыл к концу дня, отправил багаж в отель, а сам пешком отправился в город. В лучах закатного солнца император Максимилиан, преклонив колени, молился, возвышаясь над своими бронзовыми подданными, скорбевшими о нем; в университетском саду четверо новичков-иезуитов расхаживали по дорожкам, уткнувшись в книги. Как только солнце зашло за горизонт, мраморные свидетельства былых осад, бракосочетаний и юбилеев померкли, и Дик благополучно насладился erbsensuppe с нарезанными wurstchen, [51][52]выпил четыре бокала пильзнера и отказался от гигантского знаменитого десерта под названием «kaiser-schmarren».[53]

Несмотря на то что горы, казалось, нависали над городом, Швейцария была далеко. И Николь была далеко. Позднее, уже в темноте, гуляя по парку, он думал о ней отстраненно, с любовью к ее лучшему «я». Он вспомнил, как однажды, когда роса уже пала на траву, она выбежала к нему в тапочках на тонкой подошве, которые моментально промокли, и стояла на его ступнях, тесно прижавшись к его груди и подняв лицо, на котором все ее чувства читались, как в открытой книге.

– Запомни, как ты меня любишь сейчас, – прошептала она. – Я не прошу тебя всегда так меня любить, но прошу помнить этот миг. Где-то в глубине меня всегда будет жить та девушка, которая стоит сейчас перед тобой.

Но во спасение собственной души Дик ушел от нее и сейчас задумался об этом. Он потерял себя, не зная точно, когда это произошло: в какой час, день, неделю, месяц или год. Было время – он умел проникать в суть вещей, самые трудные жизненные уравнения решать как простейшие проблемы своих самых несложных пациентов. В промежутке между тем моментом, когда он впервые увидел на берегу Цюрихского озера Николь – словно цветок, пробивавшийся из-под камня, – и тем, когда он встретился с Розмари, эта способность в нем притупилась.

Вечная борьба отца за выживание в бедных приходах привила его изначально бескорыстной натуре желание иметь деньги. И дело было не в здоровом стремлении обеспечить себе надежное положение в жизни – он никогда не чувствовал себя более уверенным и независимым, чем в ту пору, когда женился на Николь. И все-таки его поймали на удочку, как какого-нибудь жиголо, и он незаметно позволил Уорренам запереть его арсенал в своих банковских сейфах.

«Нужно было, как принято на континенте, составить брачный договор, но еще не все потеряно. Восемь лет я потратил впустую, обучая богачей азам человеческой порядочности, но это не конец. У меня еще много неразыгранных козырей».

Он бродил среди неряшливо разросшихся розовых кустов и влажных душистых папоротников, сливавшихся в темноте. Октябрь выдался теплым, но Дику не было жарко в толстой твидовой куртке. От дерева отделилась темная женская фигура, он узнал в ней даму, которую, выходя, обогнал в вестибюле отеля. Сейчас он влюблялся во всех встречных хорошеньких женщин, в их силуэты, видневшиеся вдали, в их тени на стенах.

Она стояла спиной к нему, лицом – к городским огням. Он чиркнул спичкой, она наверняка услышала звук, но не обернулась.

Следовало ли считать это приглашением? Или свидетельством отрешенности? Он так долго пребывал вне мира простых желаний и их исполнения, что стал неумелым и неуверенным. Должно быть, у одиноких странников темных курортных аллей есть особая система сигналов, по которой они быстро находят друг друга. Вероятно, следующий ход – за ним. Так незнакомые друг с другом дети улыбаются при встрече и говорят: «Давай поиграем».

Он шагнул ближе, тень качнулась. Что, если его сейчас отбреют, как тех повес-коммивояжеров, о которых он слышал в молодости? Сердце громко стучало от близости чего-то не исследованного, не препарированного, не подвергнутого анализу, не объясненного. Вдруг, неожиданно для самого себя, он отвернулся, и в тот же миг девушка, разрушив картину, которую составляла вместе с окружающей листвой, обогнула скамейку и неторопливым, но решительным шагом направилась к отелю.

На следующее утро Дик с проводником и еще двумя постояльцами предприняли восхождение на Бирккаршпитце. Когда последние высокогорные пастбища, оглашаемые звяканьем коровьих колокольчиков, остались внизу, Дика охватил восторг: он предвкушал ночлег в горной хижине, восхищался сноровистостью проводника, наслаждался собственной усталостью и полной анонимностью. Но к середине дня погода испортилась: небо потемнело, повалил мокрый снег, загремел гром. Дик и один из его спутников хотели продолжить восхождение, но проводник не желал рисковать. Пришлось с сожалением тащиться назад в Инсбрук в надежде повторить попытку на следующий день.

После обеда с бутылкой терпкого местного вина в пустом гостиничном ресторане он испытал подъем, которого сам себе не мог объяснить, пока не вспомнил о вчерашней прогулке в саду. Перед ужином он снова увидел ту девушку в вестибюле; на этот раз она посмотрела на него весьма благосклонно, но его продолжали одолевать сомнения: зачем? В свое время стоило лишь намекнуть – и я мог иметь сколько угодно хорошеньких женщин, думал он. Но зачем затевать что-то теперь, когда от моих желаний осталась лишь развеявшаяся призрачная дымка? Зачем?

Воображение продолжало рисовать всевозможные картины, но былой аскетизм и нынешняя апатия одержали верх: господи, с тем же успехом я мог бы вернуться на Ривьеру и переспать с Жанис Карикаменто или малышкой Уилбурхейзи. Так стоит ли принижать все эти годы чем-то столь легкодоступным и дешевым?

Волнение, однако, не отпускало его, и, покинув веранду, он поднялся к себе поразмыслить. Когда нет никого рядом ни физически, ни душевно, рождается чувство одиночества, а оно еще больше усугубляет реальное одиночество.

Задумчиво расхаживая по номеру и попутно раскладывая для просушки свой альпинистский костюм на чуть теплых обогревателях, он снова наткнулся на телеграмму от Николь – та ежедневно бомбардировала его своими посланиями. Ему не захотелось открывать ее перед ужином – быть может, из-за происшествия в саду. В конверте оказалась телеграмма из Буффало, пересланная через Цюрих.

Ваш отец мирно скончался сегодня вечером. Холмс.

Дик содрогнулся, как от удара, и напряг все силы, чтобы не разрыдаться; к горлу откуда-то снизу живота подкатил ком.

Он перечитал сообщение и сел на кровать, тяжело дыша и уставившись в одну точку; первой в голову пришла извечная эгоистичная мысль, которая посещает ребенка, потерявшего кого-то из родителей: что будет означать для меня утрата этой самой давней и самой надежной защиты?

Когда это атавистическое чувство прошло, он снова принялся расхаживать по комнате, время от времени задерживаясь, чтобы еще раз взглянуть на телеграмму. Холмс формально значился отцовским викарием, но на самом деле вот уже лет десять исполнял обязанности настоятеля церкви. От чего умер отец? От старости? Ему было семьдесят пять. Он прожил долгую жизнь.

Дику стало грустно, что отец умер в одиночестве, пережив жену, братьев и сестер; в Виргинии жили еще какие-то его кузины и кузены, но они были бедны и не могли приехать к нему на север, поэтому телеграмму пришлось подписать Холмсу. Дик любил отца – очень часто в разных ситуациях он задавался вопросом: что бы тот сказал и как поступил бы на его месте. Дик появился на свет через несколько месяцев после того, как одна за другой скончались две его старших сестры, и отец, опасаясь, как бы жена не избаловала мальчика, взял на себя заботу о его нравственном воспитании. Он и тогда уже устал от жизни, однако сумел мобилизовать все силы, чтобы выполнить эту задачу.