Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 73)

Не зная, куда себя девать, оглядел дом, устроенный Николь и оплаченный деньгами ее деда. Дику принадлежал лишь рабочий флигелек и клочок земли, на котором тот стоял. Из трех тысяч своего годового дохода да тех крох, что перепадали за публикации, он оплачивал лишь одежду, карманные расходы, содержимое винного погреба и воспитание Ланье, пока сводившееся к жалованью бонне. Никакие траты в доме не производились без того, чтобы было оговорено участие в них Дика. Ведя весьма аскетический образ жизни, путешествуя только третьим классом, когда был без Николь, покупая только самое дешевое вино, стараясь беречь одежду и наказывая себя за любое проявление расточительности, он умудрялся сохранять определенную финансовую независимость. Но это было возможно только до некоего предела; все чаще приходилось вместе обсуждать ситуации, требовавшие вложения денег Николь. Естественно, желая присвоить его, навсегда привязать к себе, она приветствовала любые уступки такого рода с его стороны и постоянно изливала на него поток вещей и денег. Воплощение мечты о вилле над обрывом, возникшей у них когда-то в порядке чистой фантазии, стало типичным примером того, что все дальше уводило их от первоначальных договоренностей, достигнутых в Цюрихе.

От «как было бы здорово, если бы…» они переходили к «как будет здорово, когда…».

Однако все шло не так уж здорово. Его работа осложнялась медицинскими проблемами Николь, а ее доход в последнее время рос так стремительно, что это обесценивало его работу. Кроме того, ради забот о ее здоровье он много лет притворялся убежденным домоседом, лишь изредка и ненадолго позволяя себе отлучки, но это притворство становилось все более тягостным: из-за бездеятельности и вынужденной прикованности к дому он превращался в объект пристального – как под микроскопом – наблюдения. Раз уж он даже не мог играть на рояле то, что хочет, значит, жизнь его дошла до точки. Он долго сидел в большой комнате, прислушиваясь к жужжанию электрических часов – к ходу времени.

В ноябре море потемнело, и волны, перехлестывая через парапет, заливали набережную. Стихли последние отголоски летней жизни, и пляжи стояли под дождем и мистралем печальные и покинутые. Отель Госса закрылся на ремонт и перестройку с расширением, а строительные леса вокруг будущего казино в Жуан-ле-Пене стали еще выше и внушительней. Выезжая в Канн или Ниццу, Дик и Николь знакомились с новыми людьми – оркестрантами, рестораторами, садоводами-энтузиастами, кораблестроителями (Дик купил старенький ялик) и членами Syndicat d’Initiative. Они хорошо изучили своих слуг, много размышляли над образованием детей. К декабрю Николь совершенно пришла в норму; понаблюдав за ней в течение месяца и ни разу не заметив характерного напряженного взгляда, плотно сжатых губ, беспричинной блуждающей улыбки, не услышав ни одной бессмысленной реплики, Дик успокоился, и они отправились на Рождество в Швейцарские Альпы.[40]

XIII

Перед входом Дик шапочкой стряхнул снег с темно-синего лыжного костюма. Просторный холл с полом, за двадцать лет, словно оспинами, изрытым шипами горных ботинок, после чаепития был освобожден для танцев, и человек восемьдесят юных американцев – обитателей школ-интернатов в окрестностях Гштада – уже резвились на нем под веселую мелодию «Не приводи Лулу» или начинали дергаться и скакать при первых звуках чарльстона. Это была колония непритязательной молодежи – Sturmtruppen богатой публики сосредоточивались в Санкт-Морице. Свое согласие провести здесь Рождество с Дайверами Бейби Уоррен считала жестом самоотречения.[41]

Дик без труда различил сестер в противоположном от входа конце ритмично колышущегося зала по их модным, как с картинки, броским спортивным костюмам: небесно-голубому у Николь и кирпично-красному у Бейби. Компанию им составлял молодой англичанин, он что-то им говорил, но они не обращали на него никакого внимания, целиком отдавшись наблюдению за танцующей молодежью.

Раскрасневшееся на морозе лицо Николь зарделось еще больше при приближении Дика.

– Ну и где же он?

– Опоздал на поезд, приедет следующим. – Дик сел, закинув ногу на ногу, и стал покачивать тяжелым ботинком. – Вы очень эффектно смотритесь вместе. Зачастую я забываю, что сам принадлежу к вашей компании, и при виде вас испытываю потрясение.

Бейби была высокой элегантной женщиной, старательно удерживавшейся на подступах к тридцати. Характерно, что она привезла с собой из Лондона двух мужчин: только-только окончившего Кембридж юнца и старика с типичными манерами викторианского сластолюбца. У Бейби уже начали появляться кое-какие признаки старой девы: она чуралась прикосновений и пугалась, если кто-то неожиданно притрагивался к ней, а такие затяжные контакты, как поцелуи и объятия, воздействовали непосредственно на ее сознание, минуя физическую реакцию. Она всегда держала туловище прямо, сохраняя достоинство позы, и в то же время печатала шаг и почти старомодно откидывала назад голову, смаковала предвкушение смерти, воображая несчастья друзей, и была одержима мыслью о трагической судьбе Николь. Младший из ее англичан сопровождал дам на доступных для них спусках и катал на скоростных санях по бобслейной трассе. Дик, подвернувший ногу на слишком рискованном повороте, с удовольствием прохлаждался на «детской горке» вместе с ребятишками или пил квас с русским доктором в отеле.

– Дик, пожалуйста, не скучай, – убеждала его Николь. – Почему бы тебе не познакомиться с кем-нибудь из этих молоденьких дурочек? Мог бы танцевать с ними днем, после чая.

– И о чем я буду с ними говорить?

– Ну, о чем говорят в таких случаях? Например… – Повысив на несколько тонов свой сипловато-низкий голос, она пропищала с притворным кокетством: – «Ах-ах, юность, что может быть краше».

– Я не люблю молоденьких дурочек. От них пахнет кастильским мылом и мятными леденцами. Танцевать с ними – все равно что катать детскую коляску.

Это была опасная тема, и Дик тщательно соблюдал осторожность: чтобы не выдать смущения, он старался даже не смотреть на девиц, скользя взглядом поверх их голов.

– Можно заняться делами, их куча, – вступила Бейби. – Например, я получила известие из дому насчет той земли, которую мы когда-то называли привокзальным участком. Железная дорога поначалу выкупила лишь его срединную часть. Теперь они откупили и остальное. Земля принадлежала нашей матери, так что доход от нее – это наше с Николь наследство, и нам следует подумать о размещении полученных денег.

Притворившись, что столь решительный поворот темы ему неприятен, англичанин направился приглашать какую-то девицу на танец. А Бейби, бросив вслед ему затуманенный взгляд американки, с детства обожающей все английское, вызывающе продолжила:

– Это крупные деньги. Каждой из нас достанется по триста тысяч. Я-то сумею выгодно их вложить, а вот Николь ничего не смыслит в ценных бумагах. Впрочем, не думаю, чтобы и вы смыслили в них больше.

– Мне нужно ехать встречать поезд, – уклонился от ответа Дик.

Выйдя за дверь, он вместе со свежим воздухом вдохнул влажные снежинки, которых уже не было видно на фоне потемневшего неба. Трое ребятишек промчались мимо на санках, выкрикивая предостережение на каком-то непонятном языке, вскоре он услышал их голоса уже из-за другого, нижнего поворота, а вслед за этим чуть дальше звякнули бубенцы поднимавшихся в гору конных саней.

Вокзал сверкал праздничным убранством, юноши и девушки весело ожидали прибытия других юношей и девушек. К моменту остановки поезда Дик подстроился под общий ритм и успешно притворялся перед Францем Григоровиусом, будто лишь на полчаса оторвался от бесконечной череды развлечений. Однако Франц в данный момент был настолько целеустремлен, что никакие уловки Дика не могли сбить его с толку. Чуть раньше Дик написал ему: «Я мог бы на денек вырваться в Цюрих, а может, вы сумеете приехать в Лозанну?» Франц не поленился проделать путь до самого Гштада.

Ему было теперь сорок лет. На здоровую зрелость его личности накладывалась профессиональная мягкость манер, но надежней всего он чувствовал себя под прикрытием своего рода пуританской ограниченности, позволявшей с презрением относиться к богатым пациентам, которых ему приходилось возвращать к нормальной жизни. Научное наследие предков открывало перед ним более широкие жизненные горизонты, но он сознательно выбрал скромную позицию в обществе, что подтверждалось и выбором жены. По их прибытии в отель Бейби Уоррен произвела беглую визуальную оценку Франца и, не найдя на нем почитаемого ею пробирного клейма – то есть никаких признаков душевной утонченности и изысканности манер, по которым представители привилегированных классов опознают друг друга, – бесповоротно отнесла его к категории, заслуживающей обращения по второму разряду. Николь всегда немного побаивалась его. Дик же любил так, как любил всех своих друзей, – безо всяких оговорок.

Вечером они спустились в деревню на маленьких санях, которые здесь выполняли ту же функцию, что гондолы в Венеции. Пунктом назначения была старомодная швейцарская пивная при отеле, с деревянными стенами, гулко отражавшими звук, настенными часами, бочонками, витражными окнами и оленьими рогами. Несколько компаний, сидя впритык за длинными общими столами и сливаясь воедино, угощались фондю – неудобоваримым национальным блюдом, напоминавшим валлийские сырные гренки, – и запивали его обжигающим глинтвейном.