Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 69)

Как умирающему может прийти в голову, что он забыл сказать, где лежит его завещание, так Дику вдруг подумалось, что Домлер, имеющий за спиной не одно поколение духовных предшественников, «пересоздал» Николь и что теперь ее многому придется учить заново. Но, оставив эту мудрость при себе и подчиняясь моменту, вслух он произнес:

– Вы милый и добрый человек – просто доверьтесь себе и не обращайте внимания на то, что подумают о вас другие.

– Я вам нравлюсь?

– Конечно.

– А вы бы… – Они медленно шли к утопавшему во мраке дальнему концу «подковы», до которого оставалось ярдов двести. – Если бы я была здорова, вы могли бы… то есть могла бы такая девушка, как я… о господи, вы ведь понимаете, что я имею в виду.

Охваченный безрассудным порывом, он был готов броситься в эту пропасть. От ее близости у него перехватило дыхание, но и на этот раз самодисциплина пришла на помощь: он по-мальчишески рассмеялся и отделался банальной фразой:

– Вы сами себя накручиваете, моя дорогая. Когда-то я знал человека, который влюбился в ухаживавшую за ним медсестру… – Под ритмичный шорох их шагов посыпались заученные фразы анекдота. И вдруг Николь по-чикагски грубо перебила его:

– Чушь собачья!

– Фи, барышня, это вульгарно.

– Ну и что? – рассердилась она. – Вы, наверное, думаете, что у меня совсем нет мозгов? До болезни не было, а теперь есть. Если бы я не понимала, что вы – самый привлекательный мужчина из всех, кого я встречала, вот тогда меня можно было бы счесть сумасшедшей. Это мое несчастье, да, но не надо притворяться, будто я не знаю… Я все знаю о вас, о себе и о нас с вами.

Дик еще больше растерялся, но вспомнил о планах мисс Уоррен купить молодого врача на скотопригонной ярмарке интеллектуалов южного Чикаго и моментально взял себя в руки.

– Вы очаровательная девушка, но я вообще не могу влюбиться.

– Вы просто не хотите дать мне шанс.

– Что?!

Дик был ошеломлен подобной бесцеремонностью, отсутствием каких бы то ни было сомнений в собственном праве вторгаться в чужую жизнь. Дать шанс Николь Уоррен было почти равносильно тому, чтобы ввергнуть свою жизнь в хаос.

– Ну, пожалуйста, дайте мне шанс.

Голос ее стал совсем тихим и низким, он провалился глубоко внутрь и, казалось, распирал туго обтягивающий корсет прямо над сердцем. Она подошла и прижалась к нему. Он ощутил юную свежесть ее дыхания, почувствовал, как словно бы выдохнуло с облегчением ее тело, когда его руки легли ей на плечи, и его объятие невольно начало становиться крепче. Ни о каких обдуманных планах речи больше не было – как будто у Дика случайно получилось некое нерастворимое вещество, в котором атомы сцепились намертво: можно было выбросить это вещество, но снова разложить его на атомы – никогда. Он обнимал ее, вкушал ее, а она, умиротворенная и в то же время торжествующая, все тесней и тесней прижималась к нему, наслаждаясь новым для губ ощущением погружения в глубину, омовения в любви, и Дик благодарно воспринимал собственное существование как всего лишь отражение в ее увлажнившихся глазах.

– Бог мой, – задыхаясь, прошептал он, – а вас приятно целовать.

Это была попытка отшутиться, но Николь уже почувствовала свою власть и не собиралась от нее отказываться; она кокетливо отвернулась и отступила назад, оставив его висеть в пустоте, как днем в фуникулере. Так ему и надо, это ему за самонадеянность, за то, что мучил меня, – звенело у нее в голове. Но как же это было чудесно! Я получила его, теперь он мой! Дальше по правилам игры ей полагалось убежать, но все это было так сладко и ново для нее, что она мешкала, желая испить эту радость до дна.

И вдруг ее охватила дрожь. В двух тысячах футов внизу мерцали ожерелье и браслет из огней – Монтрё и Веве, а за ними тусклой подвеской светилась Лозанна. Иногда оттуда, снизу, доносились слабые отголоски танцевальной музыки. Николь немного поостыла, обрела способность мыслить здраво и рационально пыталась сличить свои нынешние и детские чувства – так солдат намеренно напивается после жестокого боя, чтобы снять напряжение. Но она все еще боялась Дика, который стоял перед ней в характерной позе, прислонившись к чугунной ограде, окружавшей «копыто», поэтому поспешно сказала:

– Я помню, как ждала вас в саду, держа себя, как корзинку с цветами в протянутых руках, чтобы отдать ее вам. Для меня это было именно так: я казалась себе такой свежей и душистой.

Он подошел, вдохнул запах пышных волос и властно повернул ее к себе; она обняла его и поцеловала, потом еще и еще, и каждый раз, приближаясь, ее лицо становилось огромным.

– Сейчас пойдет дождь.

От поросших виноградниками склонов на другом берегу озера вдруг грянул пушечный выстрел; стреляли по сгустившимся тучам, чтобы предотвратить град. Фонари вдоль променада погасли, потом зажглись снова. И сразу вслед за этим стремительно разразилась гроза: сначала дождь хлынул с неба, потом стремительными потоками помчался с гор, шумно бурля в мощеных канавах вдоль дорог; небо грозно потемнело, молнии свирепо чертили на нем замысловатые зигзаги, оно раскалывалось от оглушительных раскатов грома, рваные лохматые тучи неслись по нему с бешеной скоростью. Горы и озеро скрылись во мгле, и только отель горбился, припадая к земле, среди этого грохота, хаоса и тьмы.

Но к тому моменту Дик и Николь уже вбежали в вестибюль, где их в тревоге ждали Бейби Уоррен и семейство Мармора. Так весело было, дрожа, ворваться в помещение, вынырнув из мокрой мглы, хлопнуть дверью, хохотать от бьющих через край чувств и все еще слышать свист ветра в ушах и ощущать прикосновение прилипшей к телу мокрой одежды. Оркестр в бальном зале играл вальс Штрауса, и даже он звучал для них по-особенному – проникновенно и взволнованно.

…Чтобы доктор Дайвер женился на пациентке психиатрической клиники?! Как это могло случиться? С чего все началось?..

– Вы еще вернетесь к нам, после того как переоденетесь? – спросила Бейби Уоррен, пристально оглядев Дика.

– Да мне и переодеться-то не во что, разве что в шорты.

В одолженном плаще устало взбираясь в гору, к своему отелю, он мысленно издевался над собой: «Редкая удача, ничего не скажешь. О господи! Решили купить ручного врача? Ну уж нет, поищите кого-нибудь у себя в Чикаго». Но, устыдившись собственной черствости, он попытался мысленно оправдаться перед Николь, вспомнив неповторимую свежесть ее юных губ, капельки дождя на ее фарфоровых, матово светящихся щеках – как слезы, пролитые о нем… Около трех часов утра его разбудила тишина, наступившая после грозы, он подошел к окну. Красота Николь клубами тумана плыла по склону горы, шелестящим призраком втекала в комнату сквозь занавески…

На следующее утро он взошел на двухтысячник Роше-де-Ней и был немало удивлен, встретив на тропе вчерашнего кондуктора с фуникулера, который использовал свой выходной для восхождения.

Затем Дик спустился до самого Монтрё, искупался в озере и успел вернуться в отель к обеду. Его ждали две записки.

«Мне не стыдно за вчерашний день, это было лучшее, что со мной когда-либо случалось, и даже если я больше никогда Вас не увижу, мой капитан, я буду счастлива тем, что у меня это было».

Обезоруживающая декларация. Мрачная тень Домлера отступила, когда он вскрыл второй конверт:

Дорогой доктор Дайвер,

я звонила, но не застала Вас. Могу ли я попросить Вас о великом одолжении? Непредвиденные обстоятельства требуют моего возвращения в Париж, и я сэкономлю много времени, если поеду через Лозанну. Поскольку Вы в понедельник возвращаетесь в Цюрих, не согласитесь ли взять с собой Николь и довезти ее до санатория?

Надеюсь, моя просьба Вас не слишком обременит.

Бет Эван Уоррен, сердечно.

Дик пришел в ярость. Мисс Уоррен прекрасно знала, что он приехал сюда на велосипеде, но она составила свое послание в таких выражениях, что отказать было невозможно. Нарочно сводит нас! Родственная забота плюс уорреновские деньги!

Но Дик ошибался, у Бейби Уоррен не было подобных намерений. Она уже оценила его своим практичным взглядом, измерила в соответствии со своими специфическими англофильскими стандартами и признала негодным, даже несмотря на то, что находила весьма соблазнительным. Тем не менее, на ее взгляд, он был чересчур «интеллектуален», и она отвела ему ячейку на полке «бедных снобов», с компанией которых некогда водилась в Лондоне, – слишком уж он «выпячивался», чтобы счесть его правильным кандидатом. В ее представления об аристократизме он явно не вписывался.

А кроме того, он был неподатлив – она не раз замечала, как во время разговора с ней его взгляд вдруг становился отсутствующим и он уходил в себя, – знавала она таких странных людей. Ей и в детстве не нравилась слишком уж свободная и непринужденная манера поведения Николь, а в последнее время она, понятное дело, и вовсе привыкла считать сестру «пропащей», и доктор Дайвер был отнюдь не тем семейным врачом, которого она для нее подыскивала.

Она действительно хотела лишь невинно использовать его как оказию. Но Дик истолковал ее просьбу иначе.

Поездка на поезде может быть тяжелой, угнетающей или комичной; она может напоминать испытательный полет; может быть прообразом другого, будущего путешествия, может так же, как любой день, проведенный вдвоем, показаться долгой – от утренней предотъездной спешки до момента, когда оба сознают, что голодны, и вместе принимаются за еду. Затем наступает середина дня, когда время замедляется и почти замирает, но к концу снова набирает обороты. Дику грустно было видеть жалкую радость Николь; тем не менее она испытывала облегчение, возвращаясь в единственный дом, какой знала. Ничего романтического между ними в тот день не происходило, однако, попрощавшись с ней у скорбных ворот на Цюрихштрассе и увидев, как она, обернувшись, посмотрела на него, он понял, что ее проблема отныне навсегда стала их общей судьбой.