Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 68)

Когда они пересаживались в поезд горной железной дороги, музыку заглушил громкий плеск воды, спускаемой из гидравлической камеры. Ко находился теперь прямо над их головами, на переднем плане в лучах заходящего солнца тысячей окон пламенел огромный отель.

Теперь подъем был другим: обтекаемый встречным потоком воздуха, надсадно отдувающийся ослик-паровичок, выбрасывая косые снопы искр из трубы, тащил пассажиров кругами, по спирали, все выше и выше, и с каждым витком отель вырастал в размерах; вот они нырнули в низкие облака, и Дик на время потерял Николь из виду, а потом вдруг, как по волшебству, они вырвались на ослепительный солнечный свет и оказались на самой вершине.

В вокзальной суете, когда Дик, вскинув на плечо рюкзак, пробирался вперед, чтобы забрать из багажного отделения велосипед, Николь оказалась рядом.

– Вы остановитесь не в нашем отеле? – спросила она.

– Я стараюсь экономить.

– Тогда, может быть, как-нибудь пообедаете с нами? – Разговор на время прервала возникшая неразбериха с багажом. Потом Николь продолжила: – Познакомьтесь: моя сестра – доктор Дайвер из Цюриха.

Дик учтиво поклонился высокой даме лет двадцати пяти. Она показалась ему одновременно и самоуверенной, и ранимой, напомнив знакомых женщин с нежными губами-бутонами, под которыми скрывались острые зубы, всегда готовые закусить удила.

– Я загляну после обеда, – пообещал Дик. – Нужно немного акклиматизироваться.

Он пошел прочь, катя велосипед, спиной чувствуя, как Николь в беспомощности своей первой любви смотрит ему вслед, и внутри у него все сжалось. Пройдя ярдов триста вверх по склону, он добрался до другого отеля, снял комнату и вскоре уже стоял под душем, забыв о тех десяти минутах на вокзале, – лишь где-то в подсознании слышался неясный, как с похмелья, гул, сквозь который прорывались чужие, ненужные голоса, не ведавшие того, как он любим.

IX

Его ждали и ощущали его отсутствие. Здесь он тоже представлял собой некий неучтенный элемент; мисс Уоррен и молодой итальянец проявляли не меньшее нетерпение, чем Николь. Салон отеля, славившийся своей удивительной акустикой, был освобожден для танцев, занятыми оставались лишь две «галерки»: одну занимали англичанки определенного возраста, с бархотками на шеях, крашеными волосами и напудренными розовато-серыми лицами; другую – американки определенного возраста в черных платьях, с белоснежными прическами и вишневыми губами. Мисс Уоррен и Мармора сидели за угловым столиком, Николь – наискосок от них, ярдах в сорока. Войдя, Дик отчетливо различил ее слова:

– Вы меня слышите? Я не напрягаю голос, говорю совершенно естественно.

– Прекрасно слышу.

– Здравствуйте, доктор Дайвер.

– Что это значит?

– Представляете, люди, которые находятся в центре танцплощадки, не слышат, что я говорю. А вы слышите.

– Официант открыл нам секрет, – пояснила мисс Уоррен. – В этом салоне звук распространяется от угла к углу как по радио.

Здесь, на вершине горы, жизнь текла по-особому, как на корабле в открытом море. Вскоре к ним присоединились родители Марморы. По некоторым репликам и по тому, с какой почтительностью они относились к сестрам Уоррен, Дик догадался, что их финансы каким-то образом связаны с неким миланским банком, который, в свою очередь, как-то связан с состоянием Уорренов. Но Бейби Уоррен интересовал Дик, она хотела говорить именно с ним, побуждаемая тем же импульсом, который толкал ее навстречу каждому новому мужчине, заставляя до отказа натягивать привязь в надежде сорваться с нее как можно скорее. Как это свойственно неугомонным старым девам высокого роста, она сидела, закинув ногу на ногу, и часто меняла их положение.

– Николь говорила мне, что вы принимали участие в ее лечении и немало сделали для ее выздоровления. Чего я не могу понять, так это того, что нам теперь делать, врачи в санатории ничего внятного мне не порекомендовали, сказали лишь, что ей следует вести нормальный образ жизни и развлекаться. Я узнала, что семейство Мармора сейчас здесь, и попросила Тино встретить нас у фуникулера. И вы видели, что случилось: первое, что Николь заставила его сделать, – это лезть вместе с ней через перегородки вагона, словно они оба сумасшедшие…

– Да нет, все было нормально, – засмеялся Дик. – Я бы сказал, что это хороший знак. Просто они красовались друг перед другом.

– Но мне-то что делать? В Цюрихе не успела я глазом моргнуть, как она едва ли не у меня на глазах отрезала волосы только потому, что увидела картинку в «Ярмарке тщеславия».

– И это нормально. У нее шизоидный тип личности, а такие люди предрасположены к эксцентричности. Тут уж ничего не изменишь.

– И что это значит?

– Ничего особенного, только то, что я сказал: она всегда будет эксцентричной.

– А как отличить эксцентричность от болезни?

– Никакой болезни больше не будет, Николь беззаботна и счастлива, вам не о чем беспокоиться.

Бейби снова переменила ногу – сейчас она олицетворяла всех мятущихся женщин, столетие назад такие дамы боготворили Байрона, и все же, несмотря на трагический роман с гвардейским офицером, было в ней нечто деревянное и бесполое.

– Ответственности я не боюсь, – заявила она, – но не хочу «висеть в воздухе». В нашей семье никогда прежде ничего подобного не было. Мы знаем, что Николь пережила какое-то страшное потрясение, я считаю, что это было связано с неким молодым человеком, но точно мы ничего не знаем. Папа говорит, что убил бы его, если бы нашел.

Оркестр исполнял «Бедную бабочку»; молодой Мармора танцевал с матерью. Это была новая для всех мелодия. Слушая, Дик смотрел на плечи Николь, беседовавшей со старшим Марморой, чья черная шевелюра была расчерчена седыми прядями, напоминая клавиатуру рояля, и думал о том, что изгиб ее плеч похож на изящный контур скрипки, а потом он вспомнил о постыдной тайне. О, бабочка, в часы слагаются минуты…

– Вообще-то у меня есть план, – притворно-смущенно, но при этом решительно сказала Бейби. – Вероятно, он покажется вам прожектерским, но, как я поняла, еще несколько лет Николь будет нуждаться в постоянном присмотре. Не знаю, бывали ли вы в Чикаго…

– Никогда.

– Так вот, он делится на северную и южную части, совершенно обособленные друг от друга. Северная – район шикарный во всех отношениях, мы всегда, во всяком случае много лет, жили именно там. Но есть много старинных семейств – почтенных чикагских родов, надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, – которые по-прежнему живут на Южной стороне. Там находится университет. Кое-кому тамошняя обстановка кажется чересчур академичной, но в любом случае она отличается от образа жизни северного Чикаго. Не знаю, понятно ли вам это.

Дик кивнул. Заставив себя сосредоточиться, он стал улавливать смысл ее слов.

– У нас, конечно, много связей в той части города – отец имеет влияние в университете, учредил несколько стипендий и тому подобное. Так вот я думаю: если мы заберем Николь с собой и окунем ее в эту среду – вы же знаете, она хорошо играет на рояле и знает несколько языков, – то она, вполне вероятно, влюбится в какого-нибудь милого доктора – что может быть лучше в ее положении?..

Дик чуть не расхохотался, так развеселил его этот план: значит, Уоррены собирались купить Николь персонального врача… Нет ли, мол, у вас на примете подходящей кандидатуры? Зачем самим заботиться о Николь, если состояние семьи позволяет купить ей симпатичного молодого доктора, новенького, на котором краска еще не просохла?..

– И что, есть такой доктор? – непроизвольно спросил он.

– Да я уверена, что желающих урвать свой шанс будет пруд пруди.

Танец окончился, пары возвращались на свои места, но Бейби успела еще быстро шепнуть:

– Вот что я имела в виду. – И уже громко добавила: – Но где же Николь? Опять пропала куда-то. Может, ушла к себе наверх? Ну вот что мне с ней делать? Я никогда не знаю, пустяк это или нужно пугаться и срочно бежать ее искать.

– Может, ей просто захотелось побыть одной – людям, долго жившим в одиночестве, иногда его не хватает. – Заметив, что мисс Уоррен не слушает его, Дик оборвал объяснения и сказал: – Пойду поищу ее.

Туман огораживал освещенное пространство, непосредственно примыкавшее к отелю, словно опущенные шторы – комнату. Жизнь сосредоточивалась только здесь. Проходя мимо подвальных окон, Дик увидел посыльных, которые, собравшись за литровой бутылкой испанского вина, играли в карты. А приблизившись к променаду, заметил, как над высокими белыми гребнями дальних Альп зажглись первые звезды. На подковообразной аллее, тянувшейся по краю выступа над озером, между двумя фонарями вырисовывалась неподвижная фигура, это была Николь. Дик, бесшумно ступая по траве, приблизился к ней. Она обернулась, выражение ее утомленного лица будто бы говорило: «А, это вы…», и на миг он даже пожалел, что подошел к ней.

– Ваша сестра тревожится.

– Ну конечно! – Она привыкла к тому, что за ней присматривают. С усилием, запинаясь, она попробовала объяснить: – Иногда я становлюсь немного… я немного устаю от людей. Ведь последнее время я жила очень уединенно. А сегодня… громкая музыка… для меня это было слишком. Даже плакать захотелось…

– Понимаю.

– Вообще сегодня был ужасно суматошный день.

– Я знаю.

– Поверьте, я не хотела показаться невежливой – довольно уж я и так всем доставила хлопот. Но мне просто стало невмоготу.