Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 20)
– Я тебе прямо сейчас скажу, – ответила Дейзи. – У него аптеки, целая аптечная сеть. Он сам ее создал.
Наконец на подъездной аллее показался их запоздалый лимузин.
– Спокойной ночи, Ник, – сказала Дейзи.
Ее взгляд скользнул мимо меня и задержался на приоткрытой двери, из-за которой доносились звуки сентиментального вальса «Три часа ночи», чрезвычайно популярного тем летом. В конце концов, в непринужденной раскованности, царившей на вечеринках Гэтсби, было что-то романтически притягательное, что напрочь отсутствовало в ее повседневном мире. Что же в этой песенке манило ее и тянуло назад? Что же произойдет в эти хмурые и неведомые часы? Возможно, прибудет какой-то потрясающий гость, редкая птица, которой должно восхищаться, или ослепительная молодая девушка, которая одним своим взглядом на Гэтсби, одним мановением руки обратит в прах все пять лет непоколебимой преданности.
В тот раз я пробыл там дольше обычного. Гэтсби просил меня подождать, когда он освободится, и я бродил по саду, пока с темного ночного пляжа не вернулась неизменная компания купальщиков, шумных и вздрагивавших от ночной свежести, пока наверху в гостевых комнатах не погасли огни. Когда он наконец спустился по ступеням, его загорелая кожа на лице как-то еще больше натянулась, а глаза горели каким-то наполовину потухшим огнем.
– Ей не понравилось, – тотчас заявил он.
– Как раз наоборот.
– Нет, ей не понравилось, – настаивал он. – Она заскучала.
Он умолк, и я заметил, насколько он подавлен.
– Как же она от меня далека, – произнес он. – Что бы такое сделать, чтобы она поняла?
– Вы это о танце?
– О каком танце? – Он щелкнул пальцами, стерев из памяти все даваемые им танцевальные вечера. – Танец тут совершенно ни при чем, старина.
Он хотел от Дейзи ни много ни мало, чтобы она пошла к Тому и сказала: «Я никогда тебя не любила». Когда она одной этой фразой выбросит из жизни четыре года, они смогут что-то решить в чисто практическом плане. Одним из возможных решений представлялось их возвращение в Луисвилл после того, как она обретет свободу; он сделает ей предложение в ее родном доме, после чего они поженятся – как и предполагалось пять лет назад.
– А она не понимает, – продолжал он. – Раньше она могла меня понять. Мы часами сидели…
Он умолк и принялся мерить шагами опустевшую дорожку, усыпанную кожурой фруктов, какими-то мятыми бумажками и раздавленными цветами.
– Я бы не требовал от нее столь многого, – осторожно заметил я. – Прошлого не вернешь.
– Прошлого не вернешь?! – недоуменно воскликнул он. – Очень даже вернешь!
Он с диковатым видом оглянулся по сторонам, словно прошлое затаилось в темных уголках его дома буквально на расстоянии вытянутой руки.
– Я устрою все так, как это было прежде, – заявил он, решительно кивнув головой. – Она в этом убедится.
Он много говорил о прошлом, и я понял, что он хочет что-то возродить, некий образ самого себя, когда-то влюбившегося в Дейзи. С тех пор ему многое довелось пережить, но если бы он однажды смог вернуться к некой отправной точке и заново, не спеша, пройти весь путь, возможно, он бы понял, что именно он утратил…
Пять лет назад осенним вечером они шли по улице сквозь листопад. Потом они оказались там, где кончились деревья, а тротуар казался белым в серебристом свете луны. Они остановились и повернулись друг к другу. Стоял прохладный вечер, полный предвкушения какого-то волшебства, которое обычно ощущается, когда меняются времена года. Далекие огоньки домов что-то тихонько напевали в ночной тиши, а в небесах царил звездный переполох. Краем глаза Гэтсби увидел, что плиты тротуара словно уходят лесенкой куда-то ввысь, к потаенному уголку над вершинами деревьев. Туда можно взобраться, если пойдешь один, и там можно приникнуть к источнику жизни, жадно глотая его ни с чем не сравнимый чудесный эликсир.
Молочно-белое лицо Дейзи приближалось к его лицу, и его сердце билось все быстрее. Он знал, что, как только он поцелует эту девушку, как только навеки соединит свои невыразимые видения с ее преходящим дыханием, ему уже не свернуть с означенного пути, как Господь не сворачивает со стези своей. Поэтому он ждал еще какое-то мгновение, прислушиваясь к звуку камертона, коснувшегося звезды. Потом он поцеловал ее. От прикосновения его губ она расцвела, словно цветок, только для него, и воплощение завершилось.
Во всем его рассказе, пусть даже чрезмерно сентиментальном, я постоянно улавливал что-то знакомое: какой-то ускользающий ритм, обрывки слов, которые я давным-давно где-то уже слышал. На мгновение у меня в голове даже сложилось некое подобие фразы, я приоткрыл рот, словно немой, изо всех сил пытающийся произвести нечто большее, чем просто вырывающийся из гортани поток воздуха. Но произнести фразу мне не удалось, и то, что я почти вспомнил, так и осталось невысказанным.
Глава 7
Именно в то время, когда разговоры и домыслы о Гэтсби достигли апогея, однажды субботним вечером в его особняке не зажглись огни – и его карьера Трималхиона закончилась столь же таинственно, как и началась. Я лишь чуть позже заметил, что автомобили, стремительно сворачивавшие на его подъездную аллею, задерживались там буквально на минуту, после чего неторопливо уезжали. Решив, что он заболел, я направился к нему, чтобы все разузнать. Незнакомый дворецкий с бандитским лицом подозрительно уставился на меня из-за входной двери.
– Мистер Гэтсби болен?
– Нет. – После некоторой паузы он неохотно выдавил из себя: – Сэр.
– Я давно его не видел, потому и забеспокоился. Передайте ему, что заходил мистер Каррауэй.
– Кто-кто? – грубо переспросил он.
– Каррауэй.
– Каррауэй. Ладно, передам.
И захлопнул дверь у меня перед носом.
Моя финка рассказала мне, что неделю назад Гэтсби уволил всех слуг, а взамен нанял пять-шесть новых, которые вообще не ходят в поселок и не принимают подношений от торговцев, а заказывают совсем немного продуктов по телефону. От посыльного из бакалейной лавки стало известно, что кухня сделалась похожей на свинарник; общее мнение в поселке было таково, что эти люди – никакая не прислуга.
На следующий день Гэтсби позвонил мне по телефону.
– Собираетесь уезжать? – поинтересовался я.
– Нет, старина.
– Слышал, что вы уволили всю прислугу.
– Мне нужны такие, кто не станет сплетничать. Дейзи частенько заезжает ко мне – после обеда.
Вот оно что: весь караван-сарай рассыпался, словно карточный домик, от одного ее неодобрительного взгляда.
– Это люди, которых Вольфсхайм хотел куда-то пристроить. Все они – братья и сестры. Когда-то они держали небольшую гостиницу.
– Понимаю.
Звонил он по поручению Дейзи – не мог бы я завтра приехать пообедать у Бьюкененов? Мисс Бейкер тоже ждут. Через полчаса позвонила уже сама Дейзи и с каким-то облегчением убедилась, что я приеду. Что-то определенно назревало. И все же я не верил, что обед им нужен как повод, чтобы устроить сцену, причем такую душераздирающую, какую Гэтсби описал мне той ночью у себя в саду.
Следующий день выдался просто удушающим, один из последних и самых жарких дней лета. Когда мой поезд выехал из туннеля на солнце, кипящую тишину полудня нарушали лишь раскаленные гудки завода «Нэшнл бискит компани». Соломенные сиденья вагона готовы были загореться; сидевшая рядом со мной женщина некоторое время терпеливо потела в своей белой просторной блузке, а затем, когда газета в ее руках промокла насквозь, перестала сопротивляться жаре, издав жалобный стон. Ее сумочка упала на пол.
– О господи! – воскликнула она.
Я с трудом наклонился, поднял сумочку и протянул ей, держа за самый угол на расстоянии вытянутой руки, дабы продемонстрировать, что у меня нет никакого злого умысла. Однако все сидевшие рядом, включая владелицу сумочки, все равно заподозрили меня в чем-то предосудительном.
– Жара! – восклицал кондуктор, завидев знакомые лица. – Ну и погодка! Ну и жарища! Вам тоже жарко? А вам? Ну и жа…
Мой билет вернулся ко мне с темными отпечатками его потных пальцев. В такую жару кому какое дело, чьи губы целуешь, чья голова оставляет влажный след на пижамном кармане прямо над сердцем!
В просторном холле дома Бьюкененов гулял легкий ветерок, донося трели телефонного звонка до нас с Гэтсби, пока мы ждали у двери.
– Труп хозяина! – слышался голос дворецкого. – Прошу прощения, мадам, но мы не можем обрядить его, – ревел он в трубку, – в такую жару к нему не прикоснуться!
На самом же деле он говорил:
– Да… Да… Сейчас посмотрю…
Он повесил трубку и направился к нам с немного лоснящимся лицом, чтобы принять наши соломенные шляпы-канотье.
– Мадам ожидает вас в гостиной! – воскликнул он, указывая дорогу, в чем не было никакой необходимости. В такую жару каждый лишний жест грозил тепловым ударом.
В гостиной, затененной внешними тентами, царили полумрак и прохлада. Дейзи и Джордан возлежали на огромной тахте, словно серебристые куклы, придерживая подолы своих белых платьев, чтобы их не приподнял ветерок, исходивший от напевно жужжавших вентиляторов.
– Мы даже шевельнуться не можем, – хором сказали они.
Джордан на секунду задержала в моей руке свои загорелые пальцы, покрытые слоем белой пудры.
– А где же наш спортсмен, мистер Томас Бьюкенен? – поинтересовался я.
В тот же миг из холла донесся его хриплый приглушенный голос – он говорил по телефону.