Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 15)

– А если на розах нет листьев и ветки сухие, серые или коричневые, как вы определяете, живы они или мертвы? – поинтересовалась Мэри.

– Вот погодь малость, ковды на них весна сойдеть, ковды солнце пригреет и теплые дожди пройдут – сама увидишь.

– Но как? Как?! – воскликнула Мэри, забыв об осторожности.

– А ты оглядай прутики да веточки, коль заметишь, что на их там и сям набухают коричневые комочки, понаблюдай за ими апосля теплого дождя – сама увидишь, что будет. – Он вдруг замолчал, с любопытством посмотрел на ее оживленное лицо и спросил: – А чо эт’ тя так розы заинтересовали, и так враз?

Госпожа Мэри почувствовала, что краснеет. От испуга она почти не могла говорить.

– Я… я хочу поиграть… как будто у меня есть свой сад, – промямлила она. – Мне… мне нечем заняться. У меня ничего нет… и никого.

– Угу, – медленно произнес Бен Уизерстафф, не сводя с нее взгляда, – эт’ правда. Нету у тебя никого.

Он так странно это сказал, что Мэри подумала: неужели ему действительно ее немного жалко? Она никогда не жалела себя, только бывала усталой и злой, потому что очень не любила людей и вообще все на свете. Но теперь мир вокруг нее, казалось, менялся и становился гораздо приятней. Если никто не узнает о тайном саде, она всегда будет довольна собой.

Мэри провела с Беном Уизерстаффом еще минут десять или пятнадцать и задала ему столько вопросов, сколько осмелилась. Он отвечал на них в своей странной ворчливой манере, но на самом деле вовсе не выглядел сердитым и не ушел, подхватив лопату, как раньше. Когда она уже уходила, он что-то еще сказал про розы, и это напомнило ей о том, что он говорил раньше – о тех розах, которые он когда-то любил.

– Вы и сейчас ходите ухаживать за теми розами? – спросила она.

– Уж год там не был. Суставы у меня совсем обездвижились от ревматизьма, – пробурчал он и совершенно неожиданно рассердился на нее, хотя она не могла взять в толк – за что. – Слышь ты, – резко добавил он, – хорош тебе бухтить! Ты сáма надоедна девчошко, какую я видал в жисти. Иди отсель, поиграй где ли в другом месте. Наговорился я на сёдни.

Он сказал это так раздраженно, что она поняла: не стоит задерживаться тут ни на минуту, и вприпрыжку, но медленно удалилась по внешней дорожке, размышляя о том, что, как ни странно, появился еще один человек, который ей нравится, несмотря на его суровость. Ей нравился Бен Уизерстафф. Да, нравился. Она всегда хотела, чтобы он с ней разговаривал. А кроме того, она начинала верить, что о цветах он знает все на свете.

Была еще одна, обсаженная лавровыми кустами дорожка, которая огибала секретный сад и заканчивалась у ворот, ведущих в лесопарк. Мэри решила проскакать по этой дорожке и заглянуть в лес, посмотреть, нет ли там кроликов. Ей нравилось прыгать через скакалку, и, допрыгав до небольших ворот, она открыла их, а потом и вышла наружу, потому что услышала тихий необычный свист, и ей захотелось узнать, кто свистит.

То, что она увидела, было так удивительно, что у нее даже дух захватило. Под деревом сидел мальчик лет двенадцати и играл на простой деревянной дудочке. Картина выглядела забавно: очень чистенький мальчик, курносый, с румянцем цвета красных маков во всю щеку и такими синими круглыми глазами, каких госпожа Мэри не видела ни у одного мальчика на свете, сидел, прислонившись спиной к стволу дерева. Чуть выше на этом стволе примостилась коричневая белка, которая наблюдала за ним, из-за соседнего куста, осторожно вытянув шею, выглядывал фазан, а совсем рядом с мальчиком столбиками сидели на задних лапках два кролика, принюхиваясь трепетными носиками. Впечатление было такое, что все они собрались на тихий зов его самодельной дудочки.

Увидев Мэри, он предостерегающе поднял руку и произнес таким же тихим и очень похожим на звук дудочки голосом:

– Не шевелись. А то спугнешь их.

Мэри замерла. Мальчик перестал играть и начал медленно вставать с земли, так медленно, что казалось, будто он вовсе не двигается, но наконец он поднялся на ноги, и тогда белка метнулась в ветви дерева, фазан втянул голову за куст, а кролики вскочили на все четыре лапки и ускакали, хотя не было похоже, что они так уж испугались.

– Я – Дикон, – сказал мальчик. – А ты – мисс Мэри, я знаю.

До Мэри вдруг дошло, что и она с самого начала поняла, кто он. Кто еще мог заворожить кроликов и фазана так, как туземцы в Индии завораживают змей? У Дикона был широкий рот с красными изогнутыми губами, которые растянулись сейчас в улыбке от уха до уха.

– Я поднимался медленно, – объяснил он, – потому что быстрые движения их пугают. Когда рядом дикие животные, надо двигаться осторожно и говорить тихо.

Он вел себя с ней не как с человеком, которого никогда в жизни не видел, а как со старой приятельницей. Мэри же, ничего не знавшая про мальчиков, чувствовала себя немного скованно и весьма робела.

– Ты получил письмо от Марты? – спросила она.

Он кивнул курчавой головой, волосы у него были цвета ржавчины.

– Потому я и пришел.

Он наклонился и поднял что-то, лежавшее на земле там, где он раньше сидел.

– Я принес садовые инструменты: маленькую лопатку, грабли, вилы и тяпку. Вот! Это хорошие штуки. И еще садовый совок. А продавщица в магазине добавила к семенам, которые я купил, по пакетику белых маков и синих дельфиниумов.

– Покажешь мне семена? – попросила Мэри.

Ей хотелось говорить так же, как он. Его речь звучала так легко и непринужденно, будто Мэри ему нравилась, и он ничуть не боялся, что сам не понравится ей, хотя и был всего лишь простым деревенским мальчишкой в заплатанной одежде, со смешным лицом и жесткими рыжими волосами. Подойдя ближе, Мэри учуяла исходивший от него чистый свежий запах вереска, травы и листьев, словно он из них состоял. Ей это очень понравилось и, взглянув в его смешное лицо с румяными щеками и круглыми синими глазами, она напрочь забыла о своей робости.

– Давай сядем вон там на бревно и посмотрим их, – предложила она.

Когда они уселись, он достал из кармана куртки неровно сложенный сверток из коричневой бумаги и развязал веревку, которой тот был обвязан. Внутри оказалось множество более аккуратных пакетиков меньшего размера, на каждом – картинка с изображением цветка.

– Тут много резеды и маков, – сказал он. – Резеда – самый душистый цветок на свете, и растет он везде, куда ни бросишь семена, так же, как и маки. Стоит только свистнуть – и они проклевываются, они – самые симпатичные. – Он запнулся, быстро повернул к ней голову, и его лицо с маково-красными щеками засияло. – И где же он, этот робин, который нас окликает?

Щебет доносился с густого куста остролиста, усыпанного багряными ягодами, и Мэри догадалась, кто щебечет.

– Он что, действительно нас окликает?

– Ага, – ответил Дикон, словно это было самым что ни на есть естественным явлением, – он окликает кого-то, с кем дружит. Ну, вроде как говорит: «Я тут. Посмотри на меня. Я хочу немного поболтать с тобой». Да вон он, на кусте. Чей он?

– Он – друг Бена Уизерстаффа, но, думаю, он и меня уже немного знает, – ответила Мэри.

– Да он не просто тебя знает, – сказал Дикон, снова понижая голос, – ты ему нравишься. Он тебя считает своей. Через минуту он мне все про тебя расскажет.

Дикон подошел совсем близко к кусту, двигаясь очень осторожно, как раньше, и издал звук, похожий на щебет самого робина. Робин послушал его несколько секунд очень внимательно и защебетал так, как будто отвечал на вопрос.

– Ага, он – твой друг, – хмыкнул Дикон.

– Ты так думаешь? – оживленно воскликнула Мэри. Ей так хотелось в этом убедиться. – Ты считаешь, что я ему действительно нравлюсь?

– Если бы это было не так, он бы не подлетал к тебе так близко, – ответил Дикон. – Птицы очень разборчивы, а робин умеет выражать презрение не хуже человека. Смотри, он к тебе подлизывается, говорит: «Ты что, приятеля не замечаешь?»

И впрямь казалось, что это правда, – так робин подпрыгивал к ней бочком на своем кусте и чирикал, склоняя головку набок.

– Ты понимаешь все, что говорят птицы? – спросила Мэри.

Изогнутые красные губы Дикона стали растягиваться, пока все его лицо не превратилось в одну сплошную улыбку. Он взъерошил свои курчавые волосы.

– Думаю, да, и они думают, что я их понимаю, – сказал он. – Я же так долго живу вместе с ними на пустоши и так давно наблюдаю, как они проклевывают скорлупу яйца и выходят на свет, как оперяются и учатся летать, как начинают петь, – что стал уже одним из них. Сам иногда думаю, не птица ли я, или, может, лисица, или кролик, или белка или даже жук – не знаю.

Он рассмеялся, вернулся на бревно и снова заговорил о цветочных семенах: рассказывал ей, как будут выглядеть цветы, которые из них вырастут, как их сеять, как ухаживать за ними, подкармливать и поить водой.

– Слушай, – вдруг сказал он, поворачиваясь к ней. – Давай я сам посажу их для тебя. Где твой сад?

Мэри стиснула ладони, лежавшие у нее на коленях. Она не знала, что сказать, поэтому молчала целую минуту. Такого вопроса она не предвидела и почувствовала себя несчастной, ей показалось, что она краснеет, потом бледнеет.

– У тебя же есть свой маленький садик, правда? – спросил Дикон.

Мэри и вправду покраснела, потом побледнела. Дикон заметил это и, поскольку она продолжала молчать, пришел в замешательство.