Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 14)

– Если я пойду, я увижу не только Дикона, но и твою маму, – мечтательно сказала Мэри. Было видно, что такая перспектива ей очень нравится. – По твоим рассказам, она совсем не похожа на индийских мам.

Работа в саду и приятные волнения второй половины дня расположили ее к умиротворению и задумчивости. Марта оставалась с ней до времени чаепития, но сидели они в приятной тишине, почти не разговаривая. Однако перед тем, как Марта отправилась вниз за подносом с чаем, Мэри задала ей вопрос:

– Марта, а у судомойки сегодня опять болел зуб?

Марта немного насторожилась.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что, пока я тебя долго ждала, я открыла дверь и прошла в конец коридора – посмотреть, не идешь ли ты. И я снова услышала вдалеке плач, точно как в тот вечер. Но сегодня нет ветра, так что это не могло быть его уланданье.

– Ох, – беспокойно вздохнула Марта. – Не ходила бы ты по коридору и не прислушивалась бы. Мистер Крейвен так разозлится, что не будем знать, что и делать.

– Я не прислушивалась, – возразила Мэри. – Я просто ждала тебя – и услышала. Уже в третий раз.

– Ой-ой! Миссис Медлок в колокольчик звонит, – заторопилась Марта и разве что не выбежала из комнаты.

– Это самый странный дом, в каком когда-либо жили люди, – сонно произнесла Мэри, уронив голову на мягкое сиденье стоявшего рядом кресла. От свежего воздуха, работы в саду, прыганья через скакалку она чувствовала такую приятную усталость, что сразу уснула.

Глава X. Дикон

Почти целую неделю солнце посылало свои яркие теплые лучи в замкнутое пространство «таинственного сада». Так теперь Мэри мысленно называла его. Ей нравилось такое название, а еще больше нравилось, что, когда красивые старые стены сада смыкаются вокруг нее, никто не знает, где она находится. Это все равно что оказаться отрезанной от мира в некоем сказочном месте. Те немногие книги, которые она прочла и которые ей понравились, были волшебными сказками, и в некоторых из них рассказывалось о чудесных садах. В них люди иногда засыпали на сто лет, что казалось Мэри довольно глупым. Она отнюдь не собиралась засыпать, напротив, с каждым днем, проведенным в Мисслтуэйте, она все больше пробуждалась к жизни. Ей начинало нравиться проводить время на свежем воздухе; она перестала ненавидеть ветер, даже научилась получать от него удовольствие. Теперь она бегала быстрее и дольше, а через скакалку могла перепрыгнуть сто раз без остановки. Луковки в таинственном саду, должно быть, очень удивлялись: земля вокруг них была так аккуратно расчищена, что теперь они могли дышать вволю, и – знала бы это госпожа Мэри! – воспряли под темной землей и начали бурно развиваться. Солнечное тепло могло беспрепятственно проникать к ним, а когда шел дождь, вода сразу же просачивалась сквозь рыхлую землю и поила их – и они ожили.

Мэри была необычной, очень решительной маленькой личностью, и теперь, когда у нее появилось дело, на которое можно было направить эту решимость, она отдалась ему полностью. Она постоянно вскапывала землю, выдергивала сорняки, эта работа с каждым часом доставляла ей все больше удовольствия и ничуть не утомляла. Она представлялась ей захватывающей игрой. Бледно-зеленых остроконечных побегов оказалось куда больше, чем она ожидала. Казалось, они проклевывались повсюду, каждый день она находила новые, часть из которых, совсем крохотные, едва виднелись над поверхностью земли. Их было так много, что ей на память приходило выражение Марты – «тьма-тьмущая» и ее объяснение насчет луковиц, самостоятельно размножавшихся под землей. В течение десяти лет они были предоставлены сами себе и, вероятно, расплодились, как подснежники, тысячами. Ей было интересно, сколько времени понадобится, чтобы они подросли и удалось бы определить, что это за цветы. Иногда она прекращала копать и окидывала сад взглядом, пытаясь представить себе, каким он будет, когда его сплошь покроют цветущие растения.

За эту солнечную неделю Мэри сблизилась с Беном Уизерстаффом. Несколько раз она удивляла его, внезапно возникая рядом, – словно мгновенно вырастала из-под земли. По правде сказать, она просто боялась, что, завидев ее, он соберет свои инструменты и уйдет, поэтому подбиралась к нему как можно осторожней. Но, надо признать, теперь он не возражал против ее присутствия. Возможно, втайне ему даже льстило ее желание разделить компанию со стариком. А кроме того, девочка стала более дружелюбной, чем прежде. Ему было невдомек, что, повстречавшись с ним впервые, она разговаривала с ним так, как привыкла разговаривать с туземцами, не понимая, что суровый крепкий старик-йоркширец не приучен кланяться своим хозяевам и молча повиноваться их приказам.

– Ты прям как робин, – сказал он ей однажды утром, когда, подняв голову, заметил, что она стоит перед ним. – Никогда не знашь, ковды появишься и откель.

– Мы с ним теперь друзья, – сказала Мэри.

– Эт’ на него похоже, – чуть укоризненно ответил Бен Уизерстафф, – заводить дружбу с женским сословием просто чтоб похвастать. Нет ничего такого, чего бы он не сделал, чтоб похвастать да хвостом повертеть. Гордыни в нем – хоть отбавляй.

Бен очень редко произносил распространенные фразы, а порой и вовсе отвечал на вопросы Мэри лишь нечленораздельным ворчанием, но сегодня наговорил больше обычного. Распрямившись и поставив ногу в кованом ботинке на наступ лопаты, он оглядел Мэри и отрывисто спросил:

– Кольки ты уж здесь?

– Думаю, около месяца, – ответила девочка.

– Мисслтуэйт учинает тобе впрок идти, – сказал садовник. – Покруглей малость стала, и уж не така жёлта. Ты ковды напервой тут в огороде объявилась, смахивала на ощипанного вороненка. Я ще подумав: веком не видал таку хилую заморенную девчонку.

Мэри не была тщеславна и никогда не придавала особого значения своей внешности, поэтому почти не расстроилась.

– Я знаю, что поправилась, – ответила она, – на мне теперь чулки плотнее сидят. Раньше сползали складками. А вот и робин!

Робин действительно появился и выглядел, как показалось Мэри, еще лучше, чем обычно. Его алая жилетка блестела, как шелк, а сам он кокетливо взмахивал крылышками и вертел хвостиком, склонял головку набок и прыгал вокруг с прелестной грацией. Определенно ему хотелось, чтобы Бен Уизерстафф им восхитился. Но Бен саркастически заметил:

– Ой-ей, эво и ты! Знамо, и я сгожусь, коли никого краше нету. Должнó, ты энти две недели перышки чистил да жилетку подкрашивал. Знам, чо ты замыслил. Небось, ухлестываешь за какой-нить наглой молодой мадамой, втираешь ей, мол, ты самый боевой да удалой среди робинов на всех мисслских пустошах и готов побиться с ними всеми.

– Ой! Смотрите на него! – воскликнула Мэри.

Робин явно пребывал в приподнятом, даже дерзком настроении. Мелкими прыжками он подступал все ближе и ближе к Бену Уизерстаффу и смотрел на него все более заискивающе. Потом взлетел на ближайший куст смородины, склонил головку и пропел короткую песенку, специально для Бена.

– Думашь, меня этим купить можно? – сказал Бен, состроив такую гримасу, что Мэри безошибочно поняла: старик пытался скрыть удовольствие. – Думашь, никто не устоит супротив тебя?

Тут робин расправил крылышки, вспорхнул и – Мэри глазам своим не поверила – опустился прямо на ручку лопаты Бена. Выражение лица старика начало медленно меняться. Он стоял неподвижно, словно боялся даже дышать и готов был замереть навечно – лишь бы его робин не улетал. Тихим ласковым шепотом, как будто говорил что-то совсем другое, он произнес:

– Будь я проклят! Знат, паршивец, как пронять человека, знат! Это ж просто жуть, какой он башковитый!

И садовник стоял, не двигаясь и даже не дыша, пока робин еще раз не взмахнул крылышками и не улетел. Да и после этого долго стоял, глядя на ручку своей лопаты, будто в ней было заключено какое-то волшебство, а после снова принялся копать и несколько минут не произносил ни слова.

Но поскольку время от времени его губы растягивались в подобии улыбки, Мэри не побоялась заговорить с ним сама.

– А у вас есть свой огород? – спросила она.

– Не-а. Я бобыль, живу с Мартином в сторожке у ворот.

– А если б он у вас был, что бы вы в нем посадили?

– Капусту, картошку, лук.

– А если бы вы захотели устроить цветник, – не сдавалась Мэри, – что бы вы посадили?

– Каки-нить душисты растенья, но боле всего – розы.

Лицо Мэри просияло.

– Вы любите розы? – спросила она.

Прежде чем ответить, Бен Уизерстафф выдернул сорняк и отбросил его в сторону.

– Ну да, люблю. Меня приучила молодая леди, у которой я садовничал. У нее их была тьма в саду, она их любила, как детей малых али как… робинов. Я видал, как она наклонялась и целовала их. – Он выдернул еще один сорняк и нахмурился, глядя на него. – Тому уж десять лет как минуло.

– А где она теперь? – спросила Мэри с большим интересом.

– На небесах, – ответил он и глубоко воткнул в землю лопату, – коли верить тому, что говорит пастор.

– А что случилось с розами? – с еще большим интересом спросила Мэри.

– Они остались сами по себе.

Мэри пришла в большое возбуждение.

– И они умерли? Розы умирают, когда их предоставляют самим себе? – рискнула она закинуть удочку.

– Я полюбил их… потому как мне она нравилась, а она любила их, – нехотя признался Бен Уизерстафф. – Раз-другой в год хожу и немного ухаживаю за ними – обрезаю, окапываю корни. Они дичают, але земля там дородна, потому кое-какие из них живы.