Фрэнсис Бернетт – Маленький лорд Фаунтлерой (страница 18)
–Тебе
– Что вы, – сказал Фаунтлерой, – она ведь все утро про меня думала, а я – про нее!
– Ах, вот как? Что ж, звони лакею.
Пока ехали вдоль аллеи под арками высоких деревьев, граф почти все время молчал. А вот Фаунтлерой, напротив, не переставая расспрашивал о пони. Он большой? А какого цвета? Как его зовут? Что ему нравится кушать? Сколько ему лет? Можно будет завтра встать пораньше и сразу пойти его смотреть?
– Вот Душенька обрадуется! – все повторял он. – Она будет так вам благодарна за вашу доброту! Она знает, что мне всегда очень нравились пони, но мы даже не думали, что у меня когда-нибудь будет свой. На Пятой авеню у одного мальчика был пони, и он каждое утро на нем катался, а мы нарочно гуляли мимо его дома, чтобы поглядеть.
После он умолк, откинулся на подушках и в полной тишине несколько минут с пристальным интересом разглядывал графа.
– Я думаю, что вы, наверное, самый добрый человек в мире, – выпалил он наконец. – Вы все время делаете добро, правда? И думаете про других людей. Душенька говорит, что самые добрые люди всегда думают не про себя, а про других. Вот и вы такой человек, правда?
Его сиятельство был до такой степени поражен столь лестным описанием собственной персоны, что растерялся, не зная, что сказать. Ему потребовалось время на размышления. То, как этот ребенок в своем простодушии принял его отвратительные эгоистические мотивы за свидетельство доброты и щедрости, произвело на графа неизгладимое впечатление.
А Фаунтлерой все продолжал, по-прежнему глядя на него восхищенными глазами – огромными, чистыми и невинными.
– Вы стольким людям приносите радость, – говорил он. – Майклу и Бриджет, и их ребятам, и торговке яблоками, и Дику, и мистеру Хоббсу, и мистеру и миссис Хиггинс, и их детям, и мистеру Мордонту – ведь он же тоже обрадовался, – и нам с Душенькой, потому что вы подарили нам пони и еще столько всего. Знаете, я посчитал на пальцах и в уме, и вы порадовали двадцать семь человек. Двадцать семь – это очень много!
– И это я их порадовал, ты считаешь? – спросил граф.
– Ну конечно, – ответил Фаунтлерой. – Вы им всем сделали добро. Знаете, – деликатно добавил он после некоторого колебания, – люди иногда неправильно думают про графов, если их не знают. Мистер Хоббс, например. Я напишу ему письмо и все расскажу.
– Каково же мнение мистера Хоббса о графах? – спросил его сиятельство.
– Ну, понимаете, все дело в том, – начал его юный собеседник, – что он ни одного не знал, а только читал про них в книжках. Он думал – вы только не обижайтесь, – что они все кровожадные тираны, и говорил, что не потерпит их в своей лавке. Но я уверен, если б он был знаком с вами, он бы передумал. Я ему про вас расскажу.
– И что же ты ему скажешь?
– Скажу, – ответил Фаунтлерой с пылким энтузиазмом, – что я в жизни не слышал про человека добрее вас. И что вы все время думаете о других и делаете им добро, и… и я надеюсь, что, когда вырасту, буду совсем как вы.
– Совсем как я! – повторил его сиятельство, глядя в ясное детское личико. Тусклый багровый румянец разлился по его изрезанному годами лицу. Он вдруг отвернулся и стал смотреть из окна кареты на высокие буковые деревья с блестящими красно-коричневыми листьями, залитые солнечным светом.
–
Экипаж катился по величественной аллее меж прекрасных деревьев с пышными ветвями, где пятна зеленой тени сменялись полосами золотого солнечного света. Фаунтлерой снова видел чудесные полянки, где росли высокие папоротники и качались на легком ветру головки колокольчиков; он глядел, как олени, отдыхающие в густой граве, поворачивают головы с большими удивленными глазами, заслышав шум кареты, и улепетывают с дороги серые кролики. Он слушал шорох крыльев перепелок, птичьи трели и щебет, и все это казалось ему еще более прекрасным, чем раньше. Окружавшая его красота переполняла сердце мальчика радостью и удовольствием. Но старый граф видел и слышал совсем иное, хотя и глядел из окна того же самого экипажа. Он видел долгую жизнь, в которой не было ни щедрых деяний, ни добрых помыслов; видел, как молодой, сильный, богатый и влиятельный человек год за годом тратил свои молодость и силу, свои богатство и власть лишь на то, чтобы угождать себе, убивать время, пока дни и месяцы пролетали мимо; он видел, как этот человек, растратив многие годы, дожил до старости и оказался при всем своем огромном богатстве совсем один, без единого настоящего друга; он видел людей, которые недолюбливали его и боялись, и людей, готовых льстить и прислуживаться, но ни одного, кому вправду было бы дело до того, жив он или умер, если только от этого не зависело их собственное благосостояние. Он глядел на обширные земли, которыми владел, и думал о том, чего не знал Фаунтлерой, – как далеко они простираются, какое богатство приносят, как много людей называет их домом. И еще о том – этого Фаунтлерой тоже не знал, – что среди всех этих людей, бедных или состоятельных, пожалуй, ни один – как бы он ни завидовал богатству графа, могуществу его родового имени, его влиянию, как бы ни хотел сам обладать всем этим – даже на мгновение не задумается о том, чтобы назвать их благородного владельца «добрым человеком» или примером для подражания, как сделал этот простодушный маленький мальчик.
Размышлять об этом было не особенно приятно – даже такому циничному, повидавшему жизнь старику, который семьдесят лет прожил довольным собой и ни разу не снизошел до того, чтобы волноваться, какого мнения о нем другие, если это не мешало его комфорту или развлечениям. Более того, он ни разу не соизволил даже подумать об этом, да и сейчас задумался лишь потому, что этот ребенок восторгался им куда больше, чем следовало бы. Искреннее желание Седрика пойти по его сиятельным стопам подняло в душе графа неожиданный вопрос: достоин ли он в самом деле того, чтобы служить примером.
Дед Седрика очень сильно хмурился, глядя на пробегающие за окном виды, и мальчик решил, что у графа, должно быть, разболелась нога. Придя к этому заключению, учтивый малыш постарался более не тревожить его и остаток пути провел в молчании, с удовольствием любуясь на деревья, папоротники и оленей. Но вот наконец экипаж, миновав ворота и несколько времени прокатившись по зеленой проселочной дороге, остановился. Они добрались до Корт-Лодж, и Фаунтлерой выскочил из кареты на землю едва ли не раньше, чем рослый лакей успел открыть ему дверцу.
Граф, вздрогнув, очнулся от задумчивости.
– Что такое? – удивился он. – Мы приехали?
– Да, – сказал Фаунтлерой. – Позвольте, я вам подам вашу палку. Можете опереться на меня, когда будете вылезать.
– Я не стану выходить, – резковато ответил его сиятельство.
– Но… вы разве не повидаете Душеньку? – с изумленным лицом спросил Фаунтлерой.
– «Душенька» меня извинит, – сухо ответил граф. – Пойди к ней и скажи, что даже новый пони не сумел удержать тебя в замке.
– Она расстроится, – сказал Фаунтлерой. – Ей, наверное, очень хотелось с вами познакомиться.
– Боюсь, не выйдет, – был ответ. – Экипаж вернется и заберет тебя. Томас, вели Джеффрису трогаться.
Томас закрыл дверцу экипажа. Бросив на старика последний озадаченный взгляд, Фаунтлерой побежал к дому. Граф имел возможность – как в прошлом мистер Хэвишем – полюбоваться на то, как красивые крепкие ножки мальчика с поразительной скоростью мелькают над землей. Очевидно, их владелец не намеревался терять ни единой секунды. Карета медленно покатила прочь, но его сиятельство не сразу откинулся на подушки – он все еще смотрел в окно. В просвет между деревьями ему видна была широко распахнутая дверь дома. Крохотный силуэт Седрика взлетел вверх по ступеням, другой силуэт – тоже миниатюрный, изящный и гибкий, одетый в черное – поспешил ему навстречу. Словно в полете слились они в единое целое – Фаунтлерой кинулся в объятия матери и повис у нее на шее, покрывая поцелуями ее очаровательное юное лицо.
7
Воскресным утром в церкви было людно. На самом деле мистер Мордонт едва ли мог припомнить, когда еще на службу собиралось столько народу. На этой неделе сюда явились люди, которые очень редко удостаивали вниманием его проповеди. Кое-кто приехал даже из Хэйзелтона, относившегося к соседнему приходу. Здесь собрались и обожженные солнцем крепкие фермеры со своими кругленькими румяными женами, разодетыми в самые нарядные капоры и шали, и с детишками, которых у каждой семьи набиралось с полдюжины, и супруга местного врача с четырьмя дочерьми. На свое обычное место прошли миссис и мистер Кимси, которые заведовали аптекарской лавкой, готовили пилюли и смешивали порошки для всех, кто жил в радиусе десяти миль. Пришли и миссис Диббл, и мисс Смифф, деревенская портниха, и ее подруга мисс Перкинс, шляпница, ученик доктора и аптекарский ассистент. В общем, почти от каждой местной семьи явился хотя бы один представитель.
Всю неделю о маленьком лорде Фаунтлерое ходило в народе множество диковинных историй. Миссис Диббл пользовалась таким спросом у клиентов, приходивших купить на пенни швейных игл или отрез тесьмы и послушать новости, что колокольчик над дверью лавки едва не зазвонил себя до смерти от всех приходящих и уходящих. Миссис Диббл знала в мельчайших деталях, как отделаны комнаты его юной милости, какие ему купили дорогие игрушки, знала, что на конюшне его ожидают хорошенький караковый пони, к которому приставили миниатюрного личного конюха, и тележка с отделанной серебром упряжью. А еще она охотно рассказывала, что говорили слуги, которым удалось взглянуть на мальчика в вечер приезда; и как все до единой служанки согласились, что жестоко разлучать маленького бедняжечку с матерью; и что у всех слуг ком стоял в горле, когда он один пошел в библиотеку к своему деду, потому как «не угадаешь, как с ним там обойдутся, – нрав-то у его сиятельства такой, что даже у них, стариков, поджилки трясутся, а тут такой малютка».