Фрэнсис Бернетт – Маленький лорд Фаунтлерой (страница 20)

– Я уж так благодарен вашей милости! – начал он. – Уж так благодарен! Я…

– О, да ведь я только написал письмо, – сказал Фаунтлерой. – Это все мой дедушка сделал. Но вы же знаете, он всегда всем делает добро. Миссис Хиггинс поправилась?

У Хиггинса сделался несколько изумленный вид. Выставив его высокородного хозяина благодетелем и образцом положительных душевных качеств, мальчик застал бедного фермера врасплох.

– Я… да, ваша милость, – пробормотал он, заикаясь, – супруге моей лучше, потому как она перестала тревожиться. Это ж беспокойство ее в постель свело.

– Как хорошо! – сказал Фаунтлерой. – Моему дедушке стало очень жалко ваших детей из-за скарлатины, и мне тоже. У него самого были дети, понимаете, – три мальчика, а я сын самого младшего.

Хиггинс окончательно пришел в смятение. Он почуял, что вернее и безопаснее всего не глядеть на графа, поскольку все в округе знали: его отцовская любовь к сыновьям была столь велика, что он видел их раза два в год, а когда они хворали, без промедления уезжал в Лондон, дабы его не донимали врачи и сиделки. Поэтому требовалось немало усилий, чтобы, чувствуя на себе буравящий взгляд из-под мохнатых бровей, слушать про сочувствие графа к больным скарлатиной.

– Видишь ли, Хиггинс, – добавил тот с едва заметной мрачной улыбкой, – вы все ошибались на мой счет. А вот лорд Фаунтлерой меня понимает. Если вам нужны будут надежные сведения о моем характере, обращайтесь к нему. Садись в экипаж, Фаунтлерой.

Мальчик послушался; карета покатила прочь по узкой улочке между зелеными изгородями. И даже когда она свернула на большую дорогу, мрачная улыбка не исчезла с лица графа.

8

Проходили дни, принося графу Доринкорту новые и новые поводы для этой мрачной улыбки. На самом деле, все ближе знакомясь со своим внуком, он теперь улыбался так часто, что она порою даже почти теряла свою мрачность. Невозможно отрицать, что до появления лорда Фаунтлероя старик успел порядком устать от своего одиночества, подагры и семидесяти лет за плечами. После столь долгого времени, проведенного в развлечениях и удовольствиях, даже окружавшая его роскошь не скрашивала графу сидение в пустой комнате с ногой на подагрическом табурете и без иной возможности отвлечься, кроме как отдаться приступу гнева и накричать на испуганного лакея, который на дух его не переносит. Старый граф был слишком умен, чтобы не понимать, что слуги его ненавидят и что посетители приходят к нему не из любви, пусть некоторых и забавляет его резкий и саркастичный нрав, никому не дающий спуску. Пока позволяли силы и здоровье, он кочевал с места на место, притворяясь, что веселится, хотя на самом деле ему ничто не доставляло удовольствия; а когда здоровье начало подводить, почувствовал, что все ему постыло, и заперся в Доринкорте со своей подагрой, газетами и книгами. Но невозможно было все время читать, и ему становилось все более и более «скучно», как он это называл. Бесконечные ночи и дни изводили его, и он становился все более резким и раздражительным. Но тут приехал Фаунтлерой; и, к счастью для мальчика, один его вид с самого начала утешил потаенную гордость деда. Будь Седрик не таким симпатичным ребенком, старик мог настолько его невзлюбить, что даже не дал бы себе шанса разглядеть более похвальные качества внука. Но он убедил себя в том, что красотой и бесстрашием Седрик обязан крови Доринкортов, своему благородному происхождению. А когда граф послушал речи внука и увидел, как хорошо тот воспитан, пусть и по-детски наивно не осознает своего нового положения, мальчик понравился ему еще больше и даже стал казаться забавным. Ради развлечения он наделил малыша властью спасти беднягу Хиггинса. Сам Хиггинс милорда совершенно не интересовал, но ему хотелось, чтобы о его внуке начали говорить в деревне, чтобы он уже в детстве начал завоевывать верность арендаторов. Ему было приятно показаться с Седриком в церкви и понаблюдать за волнением и интересом, которые это вызовет. Он знал, что люди начнут судачить о красоте мальчика, о том, какой он изящный, сильный и стройный, как прямо держится, как очаровательны его лицо и светлые кудри, знал, что они подумают (и даже сам слышал, как одна женщина сказала другой: «Мальчик – истинный лорд от макушки до пят»). Владелец замка Доринкорт был самовлюбленным стариком, он гордился своим именем и титулом, и ему не терпелось показать миру, что род Доринкортов наконец обрел наследника, достойного всех тех привилегий, которые ему уготованы.

Тем утром, когда Фаунтлерой впервые увидел подаренного ему пони, граф так увлекся его реакцией, что почти вовсе позабыл о своей подагре. Конюх привел своего хорошенького подопечного, который выгибал блестящую караковую шею и грациозно потряхивал головой в лучах солнца, и теперь граф сидел у открытого окна библиотеки, наблюдая, как Фаунтлерой усваивает первый урок верховой езды. Ему хотелось знать, не оставит ли мальчика его обычная храбрость. Пони был не особенно маленький, а граф часто видел, как дети робеют, впервые садясь в седло.

Но Фаунтлерой, напротив, просто лучился от радости. Он никогда еще не ездил на пони, поэтому его восторгу не было предела. Уилкинс, конюх, взяв животное за уздечку, провел его туда и обратно перед окном библиотеки.

– Паренек не из робких, – рассказывал после Уилкинс на конюшне, ухмыляясь во весь рот. – Вскочил на конька, я и глазом моргнуть не успел. Сам старик бы прямей не сидел в седле, коли удалось бы его туда подсадить. И он говорит мне, значит: «Уилкинс, – говорит, – я прямо сижу? А то в цирке очень прямо сидят». А я ему: «Прямей стрелы, вашмилсь!» А он от радости смеется и говорит: «Вот и хорошо, – только вы мне скажите, если я буду плохо сидеть, Уилкинс!»

Но прямо сидеть в седле, пока его пони ведут под уздцы, мальчику было не вполне достаточно. Через несколько минут Фаунтлерой спросил деда, глядевшего из окна:

– Можно мне самому поехать? И можно побыстрее? Мальчик с Пятой авеню и рысью умел, и галопом!

– А ты сумеешь? – спросил граф.

– Мне хочется попробовать, – ответил Фаунтлерой.

Его сиятельство жестом приказал Уилкинсу повиноваться; тот привел своего собственного коня, сел на него и взял пони Фаунтлероя за поводья.

– Что ж, – сказал граф, – теперь пусть едет сам.

Следующие несколько минут принесли маленькому ездоку немало острых ощущений. Он обнаружил, что ехать рысью куда менее удобно, чем шагом, и чем быстрее рысит пони, тем сложней держаться в седле.

– Уж о-очень тря-сет… – сказал он Уилкинсу как бы невзначай. – А ва-а-ас тря-сет?

– Нет, милорд, – ответил Уилкинс. – Со временем привыкнете. Вы, главное, поднимайтесь в стременах.

– Я все вре-мя под-ни-ма-юсь, – заверил его Фаунтлерой.

Он приподнимался и падал обратно в седло – довольно неуклюже, качаясь из стороны в сторону. Запыхавшийся и красный от натуги, мальчик держался изо всех сил, но не забывал сидеть как можно прямее. Граф наблюдал все это со своего места в библиотеке. Когда всадники появились из-за деревьев, за которыми исчезли на несколько минут, и подъехали к окну, Фаунтлерой оказался уже без шляпы, щеки его алели ярче маков, губы были плотно сжаты, но он упорно продолжал ехать рысцой.

– Погоди-ка минуту! – сказал его дед. – Где твоя шляпа?

Уилкинс прикоснулся к своей.

– Слетела, вашсиятьсво, – объяснил он с нескрываемым весельем. – Не дал мне остановиться, чтоб ее поднять, милорд.

– Не особенно он боится, а? – сухо сказал граф.

– Что вы, вашсиятьсво! – воскликнул Уилкинс. – Да он, кажись, и слова этого не знает! Мне в свое время доводилось учить юных джентльменов верхом ездить, но такого смельчака я еще не встречал.

– Устал? – спросил граф Фаунтлероя. – Хочешь отдохнуть?

– Я не ожидал, что будет так трясти, – честно признался юный лорд. – Устал немножко, но отдыхать не хочу. Я хочу научиться. Вот сейчас отдышусь и за шляпой поеду.

Если бы самый мудрый человек во всем мире попытался наставить Фаунтлероя, как угодить глядящему на него сейчас старику, он и то не сумел бы придумать ничего более действенного. Когда пони снова порысил в сторону аллеи, бледный румянец проступил на суровом лице графа, а глаза его под кустистыми бровями заблестели от радости, какой его сиятельство уже не чаял когда-нибудь ощутить. Он сидел и с нетерпением ожидал, когда снова послышится стук копыт. Прошло довольно много времени, но когда тот наконец раздался, то звучал уже куда быстрее прежнего. Фаунтлерой все так же был без шляпы – ее вез Уилкинс; щеки мальчика горели еще ярче, волосы растрепались, но он ехал довольно бодрым галопом.

– Получилось! – пропыхтел он, когда всадники приблизились. – Г-галопом проехал. Мальчик с Пятой авеню ездил лучше, но у меня получилось, и я не упал!

После этого они с Уилкинсом и пони стали близкими друзьями. Почти каждый день деревенские жители видели, как они вместе прогуливаются верхом, веселым галопом проносясь по главной дороге или маленьким улочкам, утопающим в зелени. Дети из близлежащих домов тут же сбегались поглядеть на гордого каракового пони с изящным маленьким наездником, который так прямо сидел в седле, а юный лорд совсем не по-лордовски, зато весьма сердечно срывал с головы шляпу и кричал им: «Привет! Доброго утра!» Иногда он останавливался и заговаривал с детьми, а однажды Уилкинс вернулся в замок с рассказом о том, как Фаунтлерой решительно спешился неподалеку от деревенской школы, чтобы уставший хромой мальчик мог доехать до дому на его пони.