Фрэнсис Бернетт – Маленький лорд Фаунтлерой (страница 22)

Однажды погожим утром жители деревни с изумлением увидели, что маленького лорда Фаунтлероя и его пони сопровождает на прогулке не Уилкинс. Этот новый всадник на могучем сером коне был не кто иной, как сам граф. Однако идея принадлежала именно Фаунтлерою. Забираясь в седло своего пони, он с ноткой печали признался деду:

– Как жалко, что вы со мной не едете! Когда я уезжаю, мне всегда очень грустно оттого, что вы остаетесь совсем один в таком большом замке. Если б только вы тоже могли кататься верхом!

И уже через несколько минут на конюшне поднялся знатный переполох, ибо из замка пришел приказ седлать Селима. После этого Селим выходил на прогулку почти каждый день, и люди привыкли видеть вместе высокого серого коня, на котором едет статный седой старик с красивым суровым лицом и орлиным носом, и маленького лорда Фаунтлероя на его караковом пони. Прогуливаясь вдвоем по утопающим в зелени улочкам и живописным проселочным дорогам, всадники сблизились еще сильнее. Постепенно старик многое узнал о «Душеньке» и ее жизни. Пока пони бодрой рысцой поспевал за мощным Селимом, Фаунтлерой болтал без умолку. Он обладал таким веселым нравом, что более приятной компании нельзя было и желать. По большей части беседу поддерживал он, а граф чаще всего молча слушал, глядя на его жизнерадостное, сияющее лицо. Иногда он просил своего юного спутника пустить пони галопом, и, когда мальчик уносился вперед, держась в седле так прямо и бесстрашно, он смотрел ему вслед с гордостью и довольным блеском во взгляде; после этой небольшой гонки Фаунтлерой возвращался, смеясь и размахивая шляпой, в совершенной уверенности, что они с дедом – самые добрые друзья.

Среди прочего граф выяснил, что жена его сына вела далеко не праздный образ жизни. Очень скоро ему стало ясно, что она весьма хорошо известна среди бедняков. Если в какой-то дом являлась болезнь, нищета или горе, ее маленькая коляска тут же оказывалась у его порога.

– Знаете, – сказал как-то Фаунтлерой, – они все говорят «Благослови вас Боже!», когда ее видят, и дети так радуются. Некоторые ходят к ней домой, чтобы научиться шить. Она говорит, что чувствует себя теперь очень богатой и хочет помогать бедным.

Граф вовсе не огорчился, обнаружив, что мать его наследника молода, хороша собой и так похожа на леди, как будто родилась герцогиней; в каком-то смысле ему было приятно и то, что ее любят в народе и почитают бедняки. И все же он часто ощущал болезненный укол зависти, видя, как полнится ею сердце мальчика и как он продолжает считать ее самым близким человеком на свете. Старику хотелось самому занимать это место и не иметь никаких соперников.

Тем утром он придержал коня на вершине поросшего вереском холма и обвел рукой с хлыстом раскинувшийся перед их взглядами прекрасный пейзаж.

– Ты знаешь, что вся эта земля принадлежит мне? – спросил он Фаунтлероя.

– Правда? – сказал тот. – Как это много для одного человека! И как красиво!

– А знаешь ты, что однажды все это станет твоим – это и многое другое?

– Моим! – пораженно воскликнул Фаунтлерой. – Когда?

– Когда я умру, – ответил его дед.

– Тогда я не хочу, – заявил мальчик. – Я хочу, чтобы вы всегда жили.

– Спасибо, – сказал граф в своей обычной суховатой манере, – и тем не менее рано или поздно все это будет принадлежать тебе – однажды ты станешь графом Доринкортом.

Несколько мгновений маленький лорд Фаунтлерой сидел в седле неподвижно. Он окинул взглядом пологие холмы, зеленеющие фермы, прекрасные рощицы, домики, рассыпанные вдоль проселочных дорог, очаровательную деревню и вдалеке, за деревьями, башни замка Доринкорт – огромного, серого и величественного. А потом почему-то тихонько вздохнул.

– О чем ты думаешь? – спросил граф.

– Я думаю, – ответил Фаунтлерой, – какой я еще маленький! И еще о том, что мне сказала Душенька.

– Что же она сказала?

– Она сказала, что быть очень богатым, наверное, очень непросто. Что, если у человека всегда есть так много всего, он может иногда забыть, что не всем так повезло, и что богатый человек должен всегда быть осторожен и стараться помнить. Я говорил с ней про то, какой вы добрый, и она сказала, что это очень хорошо, потому что у графа так много власти, что если бы он заботился только о своем удовольствии и никогда не думал про людей, которые живут на его земле, то они могли бы оказаться в беде, а он бы и не знал, что может помочь, ведь их так много, поэтому знать про всех очень трудно. И я смотрю на все эти дома и думаю, откуда же мне узнать про жизнь этих людей, когда я буду графом. А вы откуда узнаёте?

Познания его сиятельства об арендаторах ограничивались тем, кто из них платит ренту вовремя, а кого нужно вытурить за долги, так что вопрос это был достаточно непростой.

– За меня узнаёт Ньюик, – ответил он, дергая длинный седой ус и глядя на своего маленького собеседника с некоторым смущением. – Поедем домой, – добавил его сиятельство, – а когда станешь графом, позаботься о том, чтобы быть лучше меня!

По дороге домой он не проронил ни слова. Ему казалось почти невероятным, что он, за всю свою долгую жизнь едва ли кого-то любивший, оказался так привязан к малышу, – и здесь он не испытывал сомнений. Поначалу он был лишь доволен и горд красотой и храбростью Седрика, но теперь в его сердце, кроме гордости, появилось что-то еще. Иногда он смеялся себе под нос – мрачно и сухо, – думая о том, как ему нравится общество мальчика, нравится слышать его голос, как он втайне желает добиться любви и одобрения своего маленького внука. «Я просто выживший из ума старик, и мне нечем больше заняться», – говорил он себе и все же знал, что дело совсем не в этом. Если бы граф позволил себе признать правду, то был бы вынужден согласиться, что его невольно привлекают как раз те качества, которыми он никогда не обладал: прямодушие, верность, доброта, ласковая доверчивость, неспособная подумать худого.

Как-то раз, не более чем через неделю после той прогулки верхом, Фаунтлерой вернулся из дома матери и вошел в библиотеку с лицом задумчивым и опечаленным. Он уселся на тот самый стул с высокой спинкой, что и в первый вечер, и некоторое время смотрел на тлеющие в очаге угли. Граф молча наблюдал за ним, гадая, в чем же дело. Было очевидно, что Седрика что-то беспокоит. Наконец, он поднял голову.

– Ньюик знает все про всех людей? – спросил он.

– Это его работа, – ответил его сиятельство. – Хочешь сказать, он дурно ее выполняет?

Пожалуй, это покажется противоречивым, но ничто не забавляло и не воодушевляло его более, чем интерес мальчика к арендаторам. Сам он никогда ими не интересовался, но ему было приятно знать, что, несмотря на детскую наивность, посреди беспрестанных восторгов и развлечений в этой кудрявой голове бродят удивительно серьезные мысли.

– Есть такое место, – начал Фаунтлерой, подняв на него широко распахнутые полные ужаса глаза, – Душенька сама видела, оно на дальнем конце деревни, там дома стоят очень близко друг к другу и почти разваливаются. От тесноты едва можно дышать, и люди очень бедные, и все ужасно! Они часто болеют лихорадкой, и дети у них умирают, и от всех своих бед и несчастий они становятся порочными! Там даже хуже, чем у Майкла с Бриджет! Дождь льет прямо сквозь крышу! Душенька ходила навестить одну бедную женщину, которая там живет, и после этого не позволяла мне подойти к себе, пока не переоделась. Когда она мне про них рассказывала, у нее все щеки были в слезах! – Тут и у самого Седрика глаза влажно заблестели, но он улыбнулся сквозь слезы. – Я ей сказал, что вы про это не знаете и что я вам расскажу, – объяснил он, а потом спрыгнул со стула и, подойдя к креслу графа, оперся на него. – Вы им всем можете помочь, – добавил он, – как помогли Хиггинсу. Вы же всегда всем помогаете. Я ей сказал, что вы бы уже все исправили, просто Ньюик, наверное, позабыл вам сказать.

Граф опустил взгляд на ладошку, лежащую на его колене. Ньюик ничего не забыл; на самом деле управляющий не один раз заговаривал с ним о плачевном состоянии окраины деревни, называемой Эрлс-Корт. Он прекрасно знал о полуразвалившихся убогих домишках с зияющими окнами, забитых сточных канавах, сырых стенах и дырявых крышах, о бедности, лихорадке и невзгодах тамошних жителей. Мистер Мордонт описывал ему все это в самых красочных выражениях, какие у него только находились, но его сиятельство отвечал в выражениях еще более живописных. А однажды, когда подагра у него особенно разыгралась, сказал, что чем скорее жители Эрлс-Корт перемрут и церковь разберется с их останками, тем лучше, – на том дело и кончилось. Но теперь, переводя взгляд с маленькой ладошки внука на его честное, серьезное, искреннее лицо, он даже слегка устыдился и разрухи в Эрлс-Корт, и собственного поведения.

– И что же, – сказал он, – ты хочешь сделать из меня строителя типового жилья? – После чего, к собственному удивлению, положил ладонь на руку малыша и погладил ее.

– Их надо снести, – с горячим оживлением ответил Фаунтлерой. – Так сказала Душенька. Давайте… давайте прямо завтра туда пойдем, и пусть их снесут. Люди так обрадуются, когда вас увидят! Они поймут, что вы пришли им помочь! – Его глаза блестели, как звезды, на вспыхнувшем от радости лице.