Фрэнк Лонг – Тварь из бездны времен (страница 32)
Паркерсон медленно повернул голову, следя за ее взглядом. В кресле у панели управления сидел Крейлей. Его плечи были расправлены, а руки спокойно лежали на краю панели, его лицо было устремлено к необъятности космоса. Он не шевелился.
Хелен вернулась и села, сначала посмотрев на упаковку плазмы, а затем на раненого мужчину.
— Парки, — прошептала она. — Однажды ты спрашивал, человек ли он. Посмотри на него теперь. Нас спугнули. Они убили наших людей и повредили наш корабль. Нас победили. Мы удрали. — Она криво улыбнулась. — Но… посмотри на него, Парки. Он исследователь. Он — новый колонист в тот период, который стало величайшим переломом в истории.
Он откинула волосы со лба усталым жестом.
— Может быть, он не человек. Может быть, он просто… человечество. Посмотри на него, Парки. Несмотря на смерть и несмотря на опасность, несмотря на формы жизни, у которых есть все преимущества их собственной тайны — он вернется. Неужели ты этого не видишь?
Паркерсон посмотрел на спокойную, сильную фигуру, а затем на женщину.
— Он вернется, — прошептал Паркерсон. — Да… точно.
И как только он вполне осознал то, что говорила Хелен Крейлей, с его губ сорвалось:
— Мы вернемся!
Человек, которого создали марсиане
1
В лагере поселилась смерть.
Проснувшись, я понял: она пришла, чтобы остаться с нами на ночь, и ждала дня, чтобы вырваться и залить пустыню светом. В основании черепа я чувствовал покалывание; на теле выступил холодный пот.
Я хотел встать и на неверных ногах уйти в темноту. Но я собрался с силами. Я скрестил руки и замер, ожидая, пока небо станет светлее.
Рассвет на Марсе не похож на все, что вы себе можете представить. Ты просыпаешься утром — и вокруг все яркое, чистое, сияющее. Ты пытаешься ущипнуть себя, очнуться и выпрямиться — но это не исчезает.
Затем ты смотришь на свои руки с огромными мозолями. Ты идешь к зеркалу, чтобы взглянуть на свое лицо. Не хорошо. Здесь уродство искажает картину. Ты осматриваешься, и видишь Ральфа. Видишь Гарри. Видишь женщин.
На Земле, в резком свете раннего утра, женщина может выглядеть не слишком очаровательно, но если она по–настоящему прекрасна, то будет выглядеть не так уж плохо. На Марсе даже самая прекрасная женщина при пробуждении выглядит злобной, слишком усталой и измученной человеческими недостатками; она не может превратить сборную металлическую лачугу в настоящий дом для мужчины.
На Марсе на многое приходится смотреть иначе. Приходится принимать страдания и лишения как повседневную реальность. Приходится привыкать к жизни в строительных лагерях в пустыне, где красная пыль заставляет чувствовать, что ты опустошен и высушен изнутри. Ты чувствуешь себя барабаном, сморщенным стручком гороха, соленой рыбой, которую повесили сушиться. Пыль внутри тебя и вокруг тебя, вода из каналов разъедает подошвы твоих ботинок.
Итак, ты просыпаешься и молча осматриваешься по сторонам. Вечером ты собрал сплавную древесину и сложил ее у костра. Все исчезло. Кто–то украл драгоценную древесину. Марсиане? Попробуй угадать.
Ты встаешь и идешь к Ральфу, расправив плечи. Ты говоришь:
— Ральф, какого черта тебе понадобилось красть мою древесину?
Ты говоришь так лишь в своем воображении. Ты говоришь это Дику, ты говоришь это Гарри. Но на самом деле ты говоришь: «Ларсен снова побывал здесь этой ночью!»
Ты говоришь: «Я положил рыбу вариться, а Ларсен ее съел. У меня была прекрасная колода карт, блестящих и новых, а Ларе испортил их. Я не жульничал. Это Ларсен надеялся, что я выиграю, чтобы он смог устроить мне засаду в пустыне и отобрать у меня все деньги».
У тебя есть девушка. В лагерях не так уж много девушек, от которых исходит смех, свет и огонь. Но несколько все же есть, и тебе повезло: ты увлекся одной девушкой — у нее пухлые красные губы и кудрявые золотые волосы. Внезапно она исчезает. Кто–то сбегает с ней. Это Ларсен.
В каждом мужчине дремлет титан. Когда жизнь кипит вокруг тебя в суровом и новом мире, тебе приходится уважать парней, которые связали свои судьбы с твоей, даже когда они действуют слишком резко, а их движения — как блеск солнечного света в пустыне, на этой бескрайней полированной надгробной плите.
Ты думаешь об имени «Ларсен»*. Ты начинаешь с отдельных штрихов и создаешь Ларсена до тех пор, пока в твоей голове не формируется его облик. Ты создаешь его, пока он не становится огромным, крикливым, драчливым, золотым человеком по имени Пол Баньян.
Даже дурные легенды на Марсе кажутся золотыми. Ларсен был не только моим спящим титаном — не только великаном Дика или Гарри. Он был титаном, спавшим во всех нас, и это делало его таким замечательным. Все гигантское наделено красотой, силой; и ты не в силах противиться влечению…
В одиночку мы ничего не могли поделать с Ларсеном, поэтому, когда случалось какое–то злодеяние, оно не могло вызывать у нас радости. Это просто не могли сделать мы! Вот он, Ларсен! Он берет на себя всю вину, но он не чувствует себя виновным, потому что он первый мужчина в Эдеме; ребенок, который никогда не вырастет; смеющийся мальчишка; Геркулес, держащий мир на своих плечах, ищущий женщину с длинными сверкающими косами и глазами, похожими на звезды с небес, женщину, которая будет подчиняться его воле.
Если такая женщина окажется в руках Геркулеса, захочешь ли ты остановить его, когда он пожелает разрушить мир? Ты хотя бы попытаешься?
Ты понимаешь? Ларсен был ближе к нам, чем воздух, и так же необходим как еда, и вода, и наши мечты о светлом завтрашнем дне. Не думай, что мы никогда не испытываем к нему ненависти. Не думай, что мы проклинаем и не браним его. Ты можешь прославлять легенду с сегодняшнего дня до бесконечности, н никогда не станет совершенно чистым. Ларсен казался бы нам совершенно реальным, если бы мы не наделили его мускулами, которые могли уставать, и глазами, которые закрывались от усталости. Ларсену приходилось спать, как и нам. Он исчезал на несколько дней. Мы подмигивали и говорили: «В этот раз Ларсен долго отдыхает. Но он вернется с чем–то новеньким в запасе, не беспокойся!».
Конечно, мы не могли шутить на эту тему. Когда Ларсен крал или обманывал, мы могли притворяться, что играем в игру мечеными игральными костями — не смертельную игру, но игру, полную шума и ярости с воодушевляющим взрывом веселья в ее конце.
Но есть игры куда опаснее. Я неподвижно лежал, мои руки были скрещены на груди, пот сочился из всех пор. Я смотрел на Гарри. Я работал всю ночь, копая скважину; через несколько дней вода забила бы ключом, сладкая и прохладная, и нам не пришлось бы ходить к каналу, чтобы пополнить запасы. Гарри моргал и шевелился, и я, просто взглянув на него, смог понять, как трудно ему приходится. Я посмотрел на круг лачуг, видневшихся у него за спиной.
Большинство из нас спали на открытом воздухе, но в лачугах было несколько юношей и женщин, слишком измученных тяжелой работой, чтобы беспокоиться о том, где они спят — в давящей темноте или под ясным холодным светом звезд.
Я медленно встал на колени, зачерпнул горсть песка и медленно пропустил его сквозь пальцы. Гарри смотрел прямо на меня, и его глаза расширялись в тревоге. Должно быть, из–за выражения моего лица. Он встал, и подошел к тому месту, где сидел я; его рот слегка дергался. Гарри не чувствовал спокойствия. Жизнь не была к нему добра, и он смирился, покорно принимая удары и стрелы жестокой судьбы. У него было такое истощенное лицо, похожее череп; оно пугало детей, а большинство женщин, завидев его, принимались плакать.
— Ты плохо выглядишь, Том, — сказал он. — Ты слишком загнал себя.
Я быстро осмотрелся. Мне надо было ему сказать, но ужасные новости могли погубить Гарри. Он не справился бы с приступом дикой паники. Но я больше ни секунды не мог держать это в себе.
— Сядь, Гарри, прошептал я. — Я хочу рассказать тебе. Нет смысла будить остальных.
— Ох, — сказал он.
Он сел на песок рядом со мной, пытаясь посмотреть мне в глаза.
— Что случилось, Том?
— Я слышал крик, — сказал я. — Он был ужасен. Кто–то тяжело ранен. Он меня разбудил, а это довольно сложно сделать.
Гарри кивнул.
— Ты спишь как сурок, — сказал он.
— Я просто лежал и слушал, — сказал я, — С широко открытыми глазами. Что–то вышло из скважины — что–то двуногое. Оно не издавало ни звука. Оно было большим, Гарри и, казалось, оно растворилось в тени. Не знаю, что удержало меня, почему я не вскочил и не последовал за ним. Это как–то связано с тем, что я почувствовал. Внутри все заледенело.
Казалось, Гарри понял меня. Он кивнул, его взгляд метнулся к колодцу.
— Как давно это произошло?
— Десять–пятнадцать минут назад.
— И ты просто ждал, пока я проснусь?
— Да, — ответил я. — В крике было что–то такое, что заставило меня отложить поиски. Двое — это компания, а когда ты один на один с чем–то подобным, лучше все обдумать, а потом действовать.
Я видел, что Гарри польщен. А еще он нервничает и ужасно трясется. Но он был польщен, что я обратился к нему как к другу, которому могу доверять. Когда больше ничего в жизни от тебя не зависит, приятно знать, что у тебя есть друг.
Я смахнул песок с брюк и встал.
— Пойдем, — сказал я. — Посмотрим.