Фрэнк Херберт – Глаза Гейзенберга (страница 87)
«Не чудится ли мне? – засомневался Келексел. – Ведь они наверняка относятся ко мне с подозрением. Тогда почему мне разрешили сидеть тут и наблюдать за их работой?»
Работой над сценой насильственной смерти.
Келексел вновь почувствовал злость на Фраффина за прерывание процесса. Как он смел, пусть даже продолжение известно?.. Келексел тряхнул головой, силясь унять возбуждение, и еще раз огляделся. Персонал походил на пеструю мозаику, разбросанную по огромному залу; цвет формы указывал на должность: пятнистая красная у пилотов, оранжево-черная у съемочной команды, зеленая у сценаристов, желтая у техперсонала и обслуги, фиолетовая у постановщиков и белая у костюмеров. Среди них тут и там чернели Манипуляторы – помощники режиссера, ближайшее окружение Фраффина.
Группа у сцены прекратила обсуждение. От них отделился режиссер; он взобрался на сцену и встал по центру – в зоне наиболее четкого изображения. Он умышленно добивался отождествления с тем, что происходило на том же самом месте за считанные минуты до его появления.
Келексел подался вперед, всматриваясь в режиссера. Невысокий, щуплый, в черной мантии. Копна иссиня-черных волос на серебристой голове, резко очерченный рот с волевой нижней губой. Он отдаленно напоминал суровых лидеров древних и опасных миров, куда не заглядывал никакой другой хем. Индивидуальность Фраффина завораживала.
Его глубоко посаженные глаза оглядели зал и остановились на Келекселе.
Инспектор похолодел. Он съежился в кресле, мысли заметались. Фраффин будто указывал на него, говоря: «Вот ты, болван, и попался! Запутался в моих сетях, тебе не уйти!»
Эмпатеатр накрыла гробовая тишина; казалось, никто не дышал. Все взоры устремились на центр сцены.
– Позвольте вам напомнить, – вкрадчиво произнес Фраффин. – Наша задача – действовать исподволь.
И снова посмотрел на Келексела. «Вот ты и испугался, – подумал он. – А страх возбуждает. И ты уже заприметил дочку жертвы – женскую особь, перед которой не устоит ни один хем. Небольшая, грациозная, глаза – изумруды. Как же хемы падки на зеленое! Она похожа на других существ, которых хемы используют для удовольствий, и непременно вызовет физическое влечение. Ха-ха, Келексел. Скоро ты попросишь разрешения поближе изучить аборигенов – и мы тебе разрешим».
– Вы недостаточно учитываете психологию зрителя, – продолжил вслух Фраффин – голосом, который вдруг сделался ледяным.
По эмпатеатру прокатилось волнение.
– Нельзя с ходу пугать зрителя до смерти. Лишь намекните ему, что ужас притаился за углом. Не действуйте оголтело. Пусть насладится – полюбуется на жестокость, позабавится смертью. Зритель не должен понимать, что сам подвергается манипуляции. Тут все гораздо глубже, чем поверхностные интриги для собственного развлечения.
Из слов Фраффина сочилась недосказанность. Угроза. Вокруг Келексела накалялись страсти, в которых он не мог разобраться.
«Надо будет на досуге поближе изучить этих аборигенов, – подумал он. – Возможно, ключ к разгадке в них».
Идея словно открыла дверь соблазну, и на Келексела нахлынули мысли о женщине из последнего сюжета. Какое экзотичное имя – Рут. Рыжеволосая Рут. В ней было что-то от саби – существ, известных своим умением доставлять хемам эротическое наслаждение. Инспектор однажды владел одной такой саби. Только та слишком быстро увяла. Типичный недостаток смертных на фоне бесконечной жизни хемов.
«Неплохо бы изучить эту Рут поближе, – прикидывал Келексел. – Людям Фраффина ничего не стоит доставить ее сюда».
– Исподволь, – продолжал тем временем режиссер. – Публику надо держать в легком неведении. Считайте наши сюжеты танцем, забавным отражением настоящей жизни, эдакой сказкой для хемов. Всем вам известна цель этой истории. Так и подводите к ней не в лоб, а исподволь.
Эффектным театральным жестом Фраффин запахнул мантию, повернулся к залу спиной и с достоинством покинул сцену.
«У меня отлично вышколенная команда, – напомнил себе режиссер. – Сделают все с филигранной точностью. Снимем этот забавный сюжетик, и его можно будет продавать отдельно как образчик артистического мастерства. Впрочем, достаточно и того, что мы обведем вокруг пальца этого инспектора – немного страсти, немного страха – и запишем каждый его шаг на пленку. Каждый шаг. Этот Келексел поддается манипуляции не хуже местных дикарей».
Минуя служебный проход за сценой, Фраффин запрыгнул в голубую трубу, ведущую вдоль корабельных складов прямиком в его каюту. Силовое поле подхватило его и понесло с такой скоростью, что проекции люков по сторонам слились в одну сплошную размытую полосу.
«Даже немного жаль его, дурака, – думал Фраффин. – Поначалу инспектора явно покоробила идея насильственной смерти, однако стоило ему показать бытовую драму аборигенов, как он тут же увлекся сюжетом. Странно – мы так сопереживаем жертвам насилия, будто сами сталкивались с ним в прошлом».
Подкожная броня непроизвольно сжалась под напором беспорядочных зыбких воспоминаний. Фраффин содрогнулся и притормозил перед люком в свою каюту. Его вдруг ужаснуло сознание нескончаемости собственной истории. Казалось, он стоит на пороге пугающих открытий, будто из темноты вечности на него вот-вот выпрыгнет жуткое понимание того, о чем он не смел и подумать.
Страх привел Фраффина в ярость. Захотелось ударить с размаху в эту вечность, заткнуть сеющие смуту голоса. Стараясь побороть панику, режиссер подумал: «Бессмертным необходим регулярный наркоз для усыпления совести».
Мысль была настолько неожиданной, что страх рассеялся. Фраффин шагнул в серебристый уют своего кабинета, недоумевая, как такое могло прийти ему в голову.
Терлоу сидел за рулем своей машины и курил трубку. Поляризованные очки лежали на сидении рядом. Взгляд доктора был устремлен в вечернее небо через поблескивающие на стекле капли дождя. Глаза болели, стекающие по стеклу капли расплывались, напоминая слезы.
Старенький двухместный фургон давно пора было заменить, но Терлоу никак не мог перестать копить на дом… Привычка откладывать деньги появилась в ту пору, когда он думал жениться. Теперь же доктор суеверно цеплялся за нее, теша себя надеждой, что прошедший год еще можно будет как-то стереть из жизни.
«Зачем Рут меня вызвала? – гадал он. – И почему сюда, где мы встречались раньше? К чему такая секретность?»
После убийства прошло двое суток, но случившееся до сих пор не укладывалось в голове. Когда о его причастности упоминали в новостях, речь будто шла о ком-то другом – смысл слов ускользал и размывался, как капли дождя на стекле. Психологу казалось, что вся его жизнь теперь состоит из отголосков психоза Джо Мерфи и агрессивной реакции горожан.
Люди требовали смерти Мерфи, и беспощадность толпы угнетала так же, как и свирепость только что пронесшегося ненастья.
«Свирепая буря, – повторял Терлоу. – Буря свирепости».
Он взглянул на эвкалиптовые деревья слева, прикидывая, давно ли ждет. Незаведенные часы остановились. Рут опаздывала. Как всегда.
Буря и в самом деле была свирепой. Свинцовое небо заволокли тяжелые тучи. Росшие вокруг эвкалипты наполнились тревожным щебетом птиц, потом высоко в кронах завыл ветер, и полил дождь – крупные капли били в землю, разбрызгиваясь во все стороны.
Теперь заходящее далеко на западе солнце окрасило верхушки деревьев в оранжевый цвет. С листьев то и дело капала вода. Коричневые стволы деревьев утопали в стелящейся по земле дымке. У корней и в траве, росшей на открытых участках вдоль грязной дороги, стрекотали насекомые.
«Интересно, что букашки помнят о грозе?» – подумал Терлоу.
Он вполне понимал психологию толпы, жаждущей законной расправы, а вот отношение городских властей повергло его в шок. Они пытались не допустить профессионального освидетельствования Мерфи. И шериф, и окружной прокурор Джордж Парет, и все прочие официальные лица прекрасно знали, что Терлоу предупреждал о припадке безумия, который стоил Адель Мерфи жизни. Признай они сейчас этот факт, Джо объявили бы невменяемым и казнь не состоялась бы.
Парет уже приложил руку, позвонив начальнику Терлоу. О докторе Леруа Вейли, заведующем психиатрическим отделением окружной больницы Морено, по всему штату ходила слава психолога-марионетки – он неизменно давал заключения, угодные прокуратуре. Вейли, как и ожидалось, объявил Мерфи психически здоровым и «ответственным за совершенное деяние».
Терлоу бросил взгляд на свои бесполезные часы. Они остановились в 2:14, а время близилось к семи. Скоро должно стемнеть, почему Рут до сих пор нет? И почему они должны встречаться тайком, на старом месте их свиданий? Его коробило от такой секретности.
«Ведь я не стыжусь того, что нас увидят вместе!» – мысленно возмущался он.
Терлоу приехал прямо из больницы, где Вейли недвусмысленно дал понять, что лучше ему в это дело не вмешиваться и на время вообще забыть о своей роли судебного психолога.
Доводы Вейли звучали вполне убедительно: «ввиду личной заинтересованности… ваша бывшая девушка… ее отец», но Терлоу не сомневался: шеф прекрасно осведомлен о его экспертном заключении относительно Мерфи, которое находилось теперь в Службе пробации. Этот документ явно шел вразрез с официальными заявлениями Вейли.
Заведующий психиатрическим отделением приехал в больницу на совещание о возможности выписки одного из пациентов. Терлоу мысленно прокрутил встречу, сознавая, как сильно уязвил самолюбие Вейли.