Фредрик Бакман – Мои Друзья (страница 10)

Так засыпает всемирно известный художник — и вскоре телефоны звонят повсюду, и о нём говорят в новостях, и на рассвете его смерть принадлежит всем и всему. Но совсем недолго той ночью в той больничной палате она принадлежит только Теду. Тихий выдох сквозь щетину бороды, последний тихий удар сердца — и мир стал меньше.

Самое-самое последнее, что шепчет художник: «Найди Луизу. Отдай ей».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Луиза просыпается в свой день рождения одним из самых странных способов, которыми вообще можно проснуться: она замечает, что её кровать движется. Она растерянно моргает на потолок и стены и вскоре понимает, что существует вполне логичное объяснение: кровать — не кровать, а заднее сиденье автомобиля. На несколько мгновений её охватывает настоящая паника: единственная причина для этого, которую она находит, — что её похитили. Но потом она садится — и похититель, женщина неопределённого возраста, весело подпевающая радио, замечает её в зеркале заднего вида и визжит от ужаса. Только тогда Луиза вспоминает, что уснула в машине прошлым вечером, и что похититель — это, пожалуй, не столько похититель, сколько владелец автомобиля, и что теперь, скорее всего, уже женщина будет думать, что похищают её — а не наоборот.

Женщина давит на тормоз, машина останавливается так резко, что Луиза бьётся носом о переднее сиденье и раздражённо восклицает: «АЛЛО? Можно хотя бы ОСТОРОЖНЕЕ?!»

К сожалению, женщина не слушает — просто визжит. Разве она должна быть такой злой, думает Луиза, если это не её разбудили в полседьмого утра? Кто вообще едет на работу в такую рань?

«АААААААА», — кричит женщина, или что-то в этом роде, — но, честно говоря, трудно сказать точно, потому что Луиза вдруг перестаёт её слушать. Она слушает радио — так напряжённо, что сначала сердце отказывается принимать слова, которые оно слышит.

— Подождите… тихо! — говорит она женщине, ещё не совсем проснувшись, и придвигается ухом к динамику.

Женщина определённо не намерена ждать и уж тем более не в восторге от того, что Луиза велит ей замолчать в собственной машине, — поэтому в конце концов Луиза просто наклоняется вперёд и зажимает ей рот рукой. Примерно так, как сделал бы человек, задумавший, например, похищение.

— …как вы только что слышали, до нас дошло известие о том, что всемирно известный художник К. Жа… — говорит голос на радио.

Потом голос вдруг ломается — будто даже у диктора сегодня подвёл профессиональный монотон. Слышится короткий дрожащий вздох, а затем: «…скончался прошлой ночью. Тридцать девять лет».

Возможно, диктор видел картины художника в галереях. Возможно, в красивых альбомах в больших домах или в дешёвых журналах в маленьких приёмных. Возможно, на открытке — на холодильнике, в детском доме. Они никогда не встречались, но это неважно. Искусство учит нас скорбеть о чужих.

Если вы думаете, что утро и без того выдалось для женщины в машине достаточно непростым, — оно определённо не становится лучше, когда молодой похититель вдруг начинает рыдать на заднем сиденье. Это не вполне нормальное поведение для похитителя — и всё кончается тем, что женщина протягивает девушке носовой платок. Когда Луиза шепчет: «Простите, что уснула в вашей машине», — женщина расплывчато отвечает: «Простите, что… разбудила вас?»

Когда Луиза выходит из машины, женщина спрашивает, не хочет ли девушка, чтобы она «позвонила кому-нибудь». Это мило с её стороны — думать, что у Луизы есть какой-нибудь кто-нибудь.

По автомобильному радио — и по всем новостным выпускам повсюду — серьёзные журналисты говорят о смерти знаменитого человека. Его смерть теперь принадлежит всему миру. Луиза никогда вполне не простит миру этого.

Дальше происходит одновременно глупое и логичное — как, собственно, большая часть жизни. Весь первый день, свой день рождения, Луиза бродит по городу, не зная, куда деть всё своё горе; следующий день она не помнит совсем, а ещё через день ноги, будто сами по себе, начинают идти — не спрашивая у мозга разрешения. Она не знает, где проходят похороны художника и как попрощаться, — поэтому обувь несёт её обратно к единственному месту, где она всё ещё чувствует его присутствие. Скоро богатые жители окрестных кварталов начнут жаловаться какому-нибудь тревожному политику, пока тот не пришлёт группу очень серьёзных профессионалов, которые выкрасят церковную стену в переулке белым, — но сегодня ночью всё ещё здесь: тараканы, рыбки, сердца и черепа. Поэтому Луиза достаёт краску и продолжает там, где они с художником остановились, — рисует всю ночь в слезах, при свете фонарей, теряя счёт времени. Ранним утром встаёт солнце, но она не замечает. Не слышит шагов: тёмная фигура подходит сзади так быстро, что она не успевает обернуться. Поэтому, когда слышится низкий голос, она мгновенно оборачивается — и делает единственное разумное в данных обстоятельствах: швыряет баллончик с краской в лицо с такой силой, как только может.

Так она знакомится с Тедом.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Это, прямо скажем, не лучшее первое впечатление. Баллончик летит по воздуху, пока не встречает сопротивление — и тут раздаётся громкий звук, потому что сопротивлением оказываются очки Теда, а затем его глаз. Звук, который следует за этим, содержит немалое количество сложных слов — из тех, что предпочитают люди, которым слишком хорошо воспитаны для обычной брани.

Луиза, которая услышала шаги за спиной и сразу решила, что кто-то пришёл её убить — единственно разумное предположение, — не вполне уверена: извиниться или бросить ещё что-нибудь. Мужчина перед ней невысокий и худощавый — так же, как и художник, — но опрятно одет в пиджак и брюки без следов сна, лицо гладко выбрито там, где у художника была борода, а глаза — взрослые и серьёзные там, где у художника они переполнялись детским любопытством. Мужчина подбирает очки с земли одной рукой, прикрывает глаз другой и вздыхает:

— Вы… Луиза?

Её взгляд мечется от конца переулка до конца — она проверяет, можно ли при необходимости убежать.

— Вы из полиции? — подозрительно говорит она.

— Если бы я был из полиции, вы бы уже сидели под арестом за нападение, — коротко отвечает он. Его английский безупречен, но с забавным акцентом.

Луиза огрызается:

— Нападение? Это вы подкрались ко мне! Я думала, что вы убийца, и я вообще-то ничего в вас не бросала, просто бросила куда-то… в вашу… общую сторону!

Тед делает очень глубокий вдох.

— Прошу прощения, что моё лицо оказалось на пути вашего снаряда, — говорит он сухо, водружая теперь весьма кривые очки на место.

— Принято! — совершенно серьёзно кивает Луиза.

— Господи, теперь понятно, почему вы ему понравились… — стонет Тед — совсем не похоже на комплимент.

— Кто? — восклицает Луиза.

— Он, — говорит Тед с той серьёзностью, которую взрослые берут, когда весь день стараются не заплакать, — и указывает на черепа на стене.

Луиза растерянно моргает и отчаянно пытается вспомнить, как дышать.

— Вы… вы его знали? К. Жа? Я…

Она не заканчивает — трудно говорить, когда лёгкие и сердце лежат у тебя внутри маленькой кучкой на полу, — потому что Тед уже протягивает открытку, которую она отдала художнику.

— Он просил вернуть её вам. И баллончик с краской, который одолжил. Но баллончик получите, только если пообещаете не бросаться им! — угрюмо говорит Тед.

Луиза берёт открытку дрожащими пальцами; голосовые связки ещё скованы потрясением, поэтому вместо ответа — только кивок. Выражение Теда становится чуть более сочувственным — по крайней мере, у того глаза, который не получил баллончиком, — и он говорит уже несколько мягче:

— Он хотел, чтобы вы знали: ему очень, очень понравилось рисовать вместе с вами. Вы, кажется, сказали ему, что придёте сюда снова, — поэтому он хотел извиниться, что не может прийти, но боюсь, что он…

Голоса Теда не хватает на слово «умер», и Луиза помогает ему, шепча:

— Я знаю. Я… слышала по новостям.

Они смотрят друг на друга один миг — но ни тот ни другая не в силах выдержать взгляд.

— Он кое-что оставил вам, — говорит Тед сквозь зубы, не отрывая взгляда от земли.

За его спиной — чемодан и две коробки: одна большая, одна маленькая. Увидев маленькую, Луиза не может не спросить:

— Это… его прах?

Тед тяжело моргает за кривыми очками.

— Откуда вы знаете?

— Умерла моя лучшая подруга Рыбка. Мне не позволили взять её прах — но он был в такой же коробке. В церкви был один человек, он позволил мне подержать её немного. Я была её единственным человеком. Священник был добр: он позаботился, чтобы её похоронили под деревом. Она любила деревья. Когда-нибудь я стану безумно богатой и куплю ей красивое надгробие. Или, скорее… о ней. То есть я имею в виду…

Тут мозг указывает Луизе, что, пожалуй, слов уже достаточно? Как будто это не он их все и придумал! Луиза в раздражении стучит себя кулаком по голове. Тед, напротив, не знает, что сказать, — поэтому ничего не говорит, и Луиза ему безмерно завидует. Его мозг выглядит куда более дисциплинированным, чем анархичная каша у неё в черепе.

Тед делает глубокий вдох и поднимает большую коробку — Луизе непозволительно долго приходит понимание, что это значит, что он хочет, чтобы она взяла её. Он протягивает её осторожно, как будто содержимое очень хрупкое, — и Луиза, конечно, берёт так неловко, что оказывается сидящей на земле с коробкой в руках. Тед прыгает вперёд и успевает не дать ей упасть — с таким паническим выражением глаз, что ясно: расставаться с ней ему по-настоящему не хочется. Когда он наконец отпускает коробку, вся его грудь сопротивляется шёпоту: