Фредерик Уоллес – Убежище (страница 42)
Он переснял фотографии своей миникамерой, вернул туда, где нашел и покинул квартиру незамеченным.
Через три дня он понял, наконец, что видел, но ему потребовались многочасовые поиски по вечерам после работы, чтобы найти нужную информацию. В течение этого времени их с Пегги отношения оставались натянутыми. Они по-прежнему не разговаривали, и этой безмолвной ссоре, казалось, не будет конца. У него не было возможности обсудить с ней то, что он запланировал, но большого значения это не имело. Как только он узнает, что надо сделать, то тут же приступит к исполнению своего замысла. А с Пегги не особенно поговоришь, если только речь не о развлечениях.
Он разработал план, тщательно выверил со всех углов зрения, изучил во всех деталях, а затем подал специальную заявку на перевод в Генеральный СельхозСнаб.
И был привлечен к суду. Самому настоящему, официальному, обстоятельному суду.
Суд был коротким и ужасным.
Он сам выступал свидетелем своей защиты, что, вероятно, было его самой большой ошибкой. Работа на заводе закончилась в тот день рано, либо же члены жюри взяли сверхурочные. Это был день уменьшенной нормы и, ускорив производственные линии, они смогли выполнить норму в полном объеме и все равно уйти на полчаса раньше.
— Вы клянетесь говорить правду и ничего, кроме правды? — рявкнул бейлиф. Он работал за пультом управления рядом с рабочим местом Ларри.
— Всеми Генеральными, — ответил Ларри. Он пребывал в замешательстве. Телекамеры были размещены стратегически, и многие из них направлены на него. Он совсем не ожидал, что его будут судить и, конечно же, не думал, что это будет сделано так показательно.
Судья, в обычное время заместитель управляющего заводом, откинулся на спинку стула.
— Вы подали заявление о переводе в Генеральный СельхозСнаб.
— Да, сэр. Специальное заявление.
— Это не в вашу пользу. Вы говорите, по существу, что мы должны рассмотреть заявление, невзирая на то, удобно это для нас или нет. Может, мы не желаем отпускать вас.
— Я не хотел, чтоб это выглядело как неуважение к ТехСнабу.
— Нам решать, как это выглядит. — Судья через силу улыбнулся. — Кстати,
— Генеральному ТехСнабу.
— Так-то лучше, — буркнул судья. — Вы в курсе, что Генеральный СельхозСнаб не полностью Генеральный?
— Да. Он подчиняется Генеральному ПродСнабу.
— И все равно хотите перевестись? На более низкую должность?
— Да.
— Но это же бессмысленно. Генеральный Сельхоз-Снаб находится в упадке. Каждый год доступные земли сокращаются, и он производит все меньше.
— Именно так говорится в отчете Геренального Фин-снаба.
— Этим вы подразумеваете, что либо не верите отчетам Генерального ФинСнаба, либо имеются какие-то иные факторы, которые вы не открыли суду. Каковы ваши причины для перевода?
Ларри не мог ему сказать. Он узнал, основательно покопавшись в исторических записях, что дом, на фоне которого была снята Джули, фермерский дом. Животные, которые она кормит — коровы или какой-то другой домашний скот, а растительность — не что иное как товарная сельхозкультура.
И он так же не мог сказать, что СельхозСнаб, пусть и подчиненная структура, имеет все, что только можно пожелать. Он выращивает еду, поэтому в ней нет недостатка. У них должны быть дома, где жить людям, и лучшее транспортное сообщение, дабы доставлять продукцию на рынок. А что касается одежды…ну, хлопок — это ведь сельхозкультура.
Все, что только душе угодно, доступно для тех, кто работает на Генеральный СельхозСнаб, но Ларри не мог сказать этого, потому что это вызовет ажиотаж, и он останется не у дел. Главное было скрыть, почему он желает этого перевода.
— Никакой особой причины нет, полагаю. Просто хочу перевестись.
— Это безответственный подход — делать то, что вам хочется, — сказал судья. — Я рад, что присяжные — зрелые и разумные люди. — Он стукнул молотком. — Каковы обвинения?
Председатель жюри зачитал их. Ларри Мосс был одним из лучших трансфертов в ТехСнаб за последние пять лет, и в определенном смысле это важно, что он переведенный. Ларри — человек непостоянный. Однако, у него прекрасное производственное чутье, и однажды он предсказал спрос на устройство, когда интеграф потерпел неудачу. Кроме того, он пунктуален и использует свои внутрицеховые кредиты, как только они поступают.
— Это необычный случай, — заключил судья. — Потенциально вы — превосходный служащий.
— Я буду так же хорошо служить и следующему Генеральному.
— Если мы позволим вам уйти.
— Но вам придется.
— Полагаю, что да, так или иначе. Вам не следовало подавать специальное заявление, — проговорил судья с кривой улыбкой. — Каков вердикт?
Председатель жюри уже подготовил его, но подождал, пока камеры развернутся на него. Он зачитывал медленно, с расстоновкой:
«Подсудимый, Ларри Мосс, проявил вопиющее неповиновение и демонстрирует полную безответственность. Судя по всему, он нуждается в уроке. Для этой цели мы рекомендуем уволить его с лишеним прав и привилегий на период не менее двух лет. Затем, и только если его отношение изменится к лучшему, ему будет дана возможность восстановить свой статус как профессионального работника.
Это был вердикт, заготовленный до суда. Ларри должен был догадаться по присутствию телекамер. Закон, по которому он был осужден, в последнее время мало применялся, не было необходимости обращаться к нему. Но если такая необходимость возникала, его тут же вытаскивали на свет божий. С него стряхнули пыль и швырнули им в Ларри Мосса. Это было потрясение, и он все никак не мог до конца в это поверить, даже когда его протащили через унизительную церемонию разрывания его кредитной карты и снятия значка ГТ с последующим выбрасыванием в кучу бумажных отрывков, где его легко можно было найти. Они наверняка используют значок еще раз, но это был удобный миф, будто бы эмблема, однажды запятнанная, больше никогда не отдается никому другому.
После суда Ларри пошел домой пешком. Без кредитки он вынужден был. Домой он добрался поздно, и Пегги пришла раньше него. По ее выражению лица Ларри понял, что она слышала.
— Ты уже знаешь, — пробормотал он.
— Это было в теленовостях, — ответила она. — Твоя идея развлечения не пришлась мне по душе.
— Я не виноват, — возразил он. — Не знал, что они так поступят.
— О? Они же давали тебе возможность передумать.
— Не ахти какая возможность. Мне пришлось бы пресмыкаться. И, в любом случае, я принял решение.
— Ты мог бы подумать обо мне. Мог бы обсудить это со мной.
— И что бы ты сказала? Что мне самому решать. Ты всегда так говоришь.
— Что ж, это решение уж точно только твое. Что теперь будет с нами?
— Ничего страшного. Мне нельзя пойти в СельхозСнаб сразу же, но они не могут запретить мне встать на учет в ПрофКадрСнаб.
— Не будь уверен, что они могут, а чего нет. Кроме того, биржа труда — не мое представление о статусе.
Это была лишь вершина айсберга, в который их семейная лодка врезалась на полном ходу, но Пегги — преданная жена. Она вышла из себя, потом расплакалась, потом смягчилась, и когда они отправились в постель, была с ним очень нежной и пылкой впервые за последние несколько месяцев. Эта нежность продлилась до рассвета, когда она проснулась и снова плакала. Ларри встал и ушел в свою кровать. Когда он, наконец, пробудился, Пегги уже не было — ушла на работу раньше обычного.
Это подготовило его к ГПК (Генеральный ПрофКадрСнаб), который оказался таким, каким он и ожидал. Они зарегистрировали его наряду с мужчинами и женщинами постарше, которые не имели квалификации и, не достигнув никаких высот в своих Генеральных, незаметно перешли в ПрофКадрСнаб; и с молодыми людьми, которые еще доучивались и не могли решить, кем хотят стать, когда закончат, поэтому использовали ПрофСнаб, чтобы попробовать себя на разных работах. Ему выдали кредитную карту с самым неблагоприятным дисконтным тарифом из всех возможных, но он не возмущался. Был еще один Генеральный даже ниже, чем ПрофКадрСнаб, и он не хотел испытать его на себе.
Ему было велено ждать на бирже, пока не поступят предложения. Два дня он являлся и ждал, но для него ничего не находилось (это было частью его наказания). Потом ему сказали оставаться дома и звонить каждый день. Это было дорого, звонки стоили кредитов, и еще более нудно, чем ожидание на бирже. На бирже, по крайней мере, были люди, с которыми можно поговорить, и среди них молоденькие девушки, находившие его в высшей степени привлекательным. Он был чем-то вроде знаменитости. Мало кого увольняли с таким треском, как его.
Через несколько дней он все-таки получил работу. Странное дело, но по большей части она была в Тех-Снабе — кратковременная на несколько часов или на несколько дней. Ему поручали более ответственные задания, чем когда он работал непосредственно на них, изолировали от других техников и никогда не отправляли на завод, где он когда-то работал. Он никогда не совершал ошибок, по крайней мере, не поймался ни на одной, и не жаловался на низкую плату, которая была больше чем вполовину меньше прежней.
Другие работы поступали от ЖилСнаба. Поскольку у них против него ничего не было, оплата там была чуть выше, чем в ГТ, и условия труда лучше. Но, как назло, в ЖилСнаб его звали не часто.
От СельхозСнаба предложений не поступало, ничего даже символического. Он так разрекламировал их, и им бы следовало предложить хоть что-то. Даже если им никто не нужен, они должны были протянуть ему руку помощи. То, через что он прошел, чтобы попасть к ним — лучшая реклама для любого Генерального, но они даже не поблагодарили его.