Фредерик Пол – Рифы Космоса (страница 111)

— А что на другой стороне залива?

— Больше ничего. Есть стойбище каких-то антропоидов. Но радио у них, конечно, нет.

Она сняла датчик с виска и протянула его Дейлхаузу.

— Послушай этот сигнал.

Дейлхауз прикрепил датчик. Звук оказался чистым, двутональным. Он повторялся снова и снова.

— Печальный звук, -сказал он.

Женщина кивнула.

— Я думаю, что это сигнал отчаяния,— сказала она.— Только на него никто не отвечает.

Давайте поговорим о Шарн-игоне. Представьте себе ласкового и веселого человека, которого любят дети, который танцует польку, читает елизаветинские стихи и знает, почему Тибальд — величайший мим из всех, когда-либо живших на Земле.

— Это и есть Шарн-игон?

Нет. Это просто аналогия. А предположим, что вас спросят: видели ли вы когда-нибудь этого человека? Вы задумаетесь, будете перебирать в памяти все встречи. Нет, скажете вы, почесав затылок, думаю, мы никогда не встречались. Предположим, что мы вам скажем: ведь вы встречались! И это было неделю назад, в понедельник. Он выехал автобусом А-37, на который вы сели. И вы опоздали на встречу с налоговым инспектором, потому что этот человек не разменял вам пятидолларовую банкноту.

Что скажите вы тогда? Возможно, вы ответите:

— Ну, конечно! Я прекрасно все это помню! Но это был совсем не тот приятный веселый человек, которого вы обрисовали. Это был водитель автобуса.

Вот так это может быть, если говорить о Шарн-игоне. Достаточно легко представить себе, что вы встречались с ним. Давайте поставим мысленный эксперимент и посмотрим, к чему он приведет. Предположим, что вы находитесь вне времени и пространства, как некий герой Уэллса. Вы смотрите на него со своего облака. Ткните пальцем в бесконечность. И вы притронетесь к планете Шарн-игона, вы откроете его для себя. Что же вы увидите? Некто попытается описать его, сказав, что он консерватор, высоконравственный и необыкновенно честный. Другой отвергнет все ваши заявления и скажет, что Шарн-игон буквально кричит от неизлечимой душевной боли. Но может случится так, что вы при первом взгляде ахнете и отдернете палец. Вы скажете:

— Боже! Это же не человек. Это для нас чуждое существо! Оно живет на планете, расположенной в тысяче световых лет от нас. Планета вращается вокруг звезды, которую мы никогда не видели. И, кроме того, это существо ужасно! Если бы меня спросили, на что оно похоже, я бы сказал — и не погрешил бы против истины,— что оно похоже на раздавленного '.краба.

И, конечно, вы были бы правы.

Однако Шарн-игон считал себя иным. Во-первых, он не был просто фантазией природы. Он был личностью-. У него имелись родственники. Он жил в обществе; жил по строгим, законам и повиновался жизненному укладу своего общества. Он не был похож ни на одного из кринпитов — так его народ называл себя, несмотря на то, что, на взгляд человека, все они были неразличимыми. Он был Шарн-игон. Например, Шарн-итон ненавидел Празднество Приветствия Кольца — а сейчас наступило именно это время. Для него оно означает одиночество и самый' худший цикл. Он ненавидел бодрый шум; наигранную веселость, фальшь, загадочные сантименты; Все магазины и бордели были заполнены народом, так как каждый старался приобрести подарок или стать беременным, но для Шарн-игона все это бесплодная суета, так как он был одинок. И если бы вы спросили его, он бы ответил, что ненавидит Празднество Приветствия Кольца. Он сказал бы, что всегда ненавидел его. По крайней мере, с тех пор, как стал зрелым. Праздник нужен молодым, вступающим в половую зрелость. Но это не полная правда. Всего лишь за цикл до этого он и его муж-жена Чм-прюитт провели весьма приятно это празднество. Но Чи-прюитт ушел. Шарн-игон послав: вызов, споткнувшись о Привидение, лежащее на его пути. Ему показалось, что Привидение назвало его имя. Но это было слишком невероятно. Помедлив в нерешительности, он пробился через толпу и зашел... назовем это баром...— чтобы пропустить стаканчик-другой. Посмотрим на Шарн-игона, запутавшегося в галлюциногенных сетях, пробивающегося через толпу кринпитов.

Он был привлекательным с точки зрения соплеменников; по-мужски широк — почти два метра от обода до обода, но удивительно строен, всего сорок сантиметров в узкой части панциря. Несмотря на его хмурый вид, самцы и самки обращали на него внимание. Он был молод, обладал достаточной сексуальной потенцией и имел успех в выбранной им профессии. Впрочем, это не совсем верно, так как тут опять возникал парадокс. Профессией Шарн-игона была социальная деятельность. В этом и заключался парадокс: к таким, как он, кринпиты обращались только тогда, когда у них начинались неприятности. Кринпиты создали общество, в котором каждый зависит друг от друга. Причем непохожее на общество технологической культуры, развившееся на Земле. Может быть, аналогию можно найти в тесных семейных кланах бушменов или эскимосов. Там жизнь племени зависела от каждого его члена. Так что Шарн-игон мог считать себя счастливым и успешно делающим свое дело. Праздник Кольца всегда приносил ему урожай ущербных личностей, уделом которых становилось одиночество среди всеобщего ликования. Во время праздников Шарн-игон всегда был замят больше, чем обычно.

Посмотрите внимательно на Шарн-игона с точки зрения своего облика. Он наверняка может показаться вам странным, даже отвратительным.. Его могучий панцирь был усыпан чем-то похожим на хитиновые крылышки. Некоторые из них были в несколько сантиметров высотой, другие меньше. И между ними бегали мелкие насекомые, похожие на вшей. Но это вовсе не вши. И даже не паразиты, если, конечно, забыть о том, что каждый детеныш по сути паразит для своей матери. А это и есть малыши, детеныши. Шарн-игон был не единственным кринпитом в баре, вступившим в пору воспроизводства рода. Из сотни кринпитов в баре у каждого восьмого из десяти по панцирю бегали детеныши. Иногда кто-нибудь из этих суетящихся малышей падал вниз или перелезал на панцирь другого кринпита, когда они соприкасались, начиналась возня. Ведь если он не попадал обратно, то погибал. Панцирь Шарн-игона по окружности крепился к телу с помощью подвижных хитиновых пластин, которые находились в постоянном движении — то сжимались, то расширялись, как меха аккордеона.

Он прошел по натоптанному грязному полу на своих суставчатых ногах. Их было не менее десятка. Приняв три быстрых и почувствовав себя лучше, он покинул бар и пошел, не торопясь, по дороге. Ничего определенного у него в голове не было. По сторонам дороги тянулось то, что вы могли бы принять за японские ширмы. Они не были украшены ничем, но, соединенные между собой, тянулись вдоль дороги. Ширмы скрывали дома и коммерческие здания. Некоторые из них, подобно бару,  заполнены кринпитами, другие почти пустые. Ширмы тоже покрыты маленькими крылышкоподобными выступами, но это единственное их украшение. Можно было сразу заметить, что ширмы даже не покрашены. Кринпиты не знали, что такое краски, живя в тусклом багровом свете звезды Кунга. Так что, даже «если бы ширмы были покрашены, этого невозможно было бы заметить в таком свете. Вот так бы вы увидели все своими глазами землянина. Но каким представлялось это взгляду кринпита? Бессмысленно спрашивать, потому что у кринпитов не было глаз. На их панцирях имелись светочувствительные элементы, но никакого хрусталика, никакой радужной оболочки, ни мозаики чувствительных клеток, которые могли бы анализировать изображение и переводить его в информацию

Но и в темноте жизнь кипела. Здесь было очень шумно. Каждый кринпит постоянно произносил одно имя — разумеется, имя не в том смысле, который мы имеем в виду, когда говорим» что имя жены Рузвельта — Элеонора. Здесь имя было тем; звуком, который присущ каждому индивиду общества. Это звук, который вел их постоянно, чем-то прощупывая пространство вокруг кринпита. Этот звук возвращался к тому, кто его послал, и приносил информацию чувствительному мозгу. Звуки, импульсы, которые кринпиты посылали вперед, и были их именами. Все звуки отличались между собой, характеризуя каждого отдельного индивида. Слуховой аппарат кринпита располагался на нижней поверхности живота и представлял собой туго натянутую барабанную перепонку. Перепонка крепилась к животу связками и с ее помощью можно было производить различные звуки, барабаня коленями по перепонке и изменяя ее натяжение в разных местах. Так что идущий кринпит всегда звучал во время ходьбы. Они не могли ходить тихо. Причем это не были случайные звуки. Все они четко звучали и контролировались. Все они составляли язык, очень сложный для понимания. Самыми простейшими звуками были имена кринпитов. Эти звуки определялись чисто физическими параметрами тела. Но кринпиты могли производить и другие звуки в частотном диапазоне их слуха. В этом их «голоса» были схожи с человеческими. И куда бы ни шел Шарн-игон. он испускал этот звук: Шарн — резкий усеченный звук с легким шипением, игон — дробное стаккато, опускающееся на тон ниже. Все кринпиты издавали присущие им звуки и никогда не издавали другие, если обращались не к соплеменникам. Но звуки исходили не только от кринпитов. Все вокруг них излучало звучание. Каждое строение было снабжено приводимой в движение ветром шумовой машиной. Это трещотки, трубы, колокольчики, струны — все они предназначались для того, чтобы давать определенные шумовые сигналы, благодаря которым кринпиты могли ориентироваться в пространстве.