Фредерик Дар – Сан-Антонио в Шотландии (страница 31)

— Что за манеры, — протестует он. — Обращаться со мной как с каким-нибудь бандитом! Джентльмены, вы потеряли голову или пьяны? А этот телефонный звонок посреди ночи? Гм!

Он сильно возмущен. Его история с пушкой кажется мне правдоподобной. Итак, у меня стало еще одним подозреваемым меньше.

Тогда я открываю ему, кто я такой и зачем приехал сюда. Он не может прийти в себя.

— Леди Мак-Геррел замешана в торговле наркотиками! Даже не думайте об этом!

— Леди Мак-Геррел умерла двадцать пять месяцев назад, джентльмены, и не от закупорки кишечника.

Восклицания, изумление.

— Объяснения позднее, — останавливаю я их. — Мак-Орниш, у вас есть ключи от завода?

— Естественно!

— Тогда поехали туда!

— Что?

— Быстро!

Сказано — сделано. Мак-Орниш, двое парней в смокингах и я, единственный и всегда любимый сын Фелиси, садимся в мою катафалкообразную «бентли».

По дороге я забрасываю директора вопросами. Он дает удовлетворительные ответы, которые меня просвещают. Например, я узнаю, что по бутылкам разливают один бак в день и иногда по приказу миссис Дафны дневную продукцию увозит грузовик, который якобы доставляет ее друзьям старой леди (чему я охотно верю).

— Старая пройдоха была в курсе розлива скотча из баков по бутылкам?

— Каждый вечер миссис Мак-Геррел указывает мне, из какого бака следует завтра разливать виски. Я всегда считал это старческим маразмом.

Странный маразм! Это просто-напросто ключ к разгадке подпольного бизнеса. Ночью Синтия или другой сообщник высыпал героин в указанный бак. За ночь наркотик растворялся, а на следующий день виски с приправой, разлитое по бутылкам, забирали другие сообщники, которые посылали его потребителям. Однажды произошла ошибка и месье Оливьери получил ящик виски с наркотиками. Роковая ошибка (роковая главным образом дли Оливьери) и позволила раскрыть всю хитрость.

— Почему вы хотите осмотреть завод в такой час? — беспокоится Мак-Орниш.

В такой час! Сколько раз я слышал это возражение! С ума сойти, как люди беспокоятся о времени!

— Я хочу не осматривать завод, а только заглянуть в подвал.

Мы направляемся туда спортивным шагом. Под ошеломленными взглядами моих спутников иду прямо к баку с трупом. Возле него огромная лужа.

Я залезаю на него и издаю крик отчаяния.

Мою дырку заделали. Поверх нее теперь набит деревянный диск. Я просекаю все в одну секунду. Эти гады схватили Берю, убили его, как того типа, и решили, что они составят друг другу компанию. Проклятье! Три раза проклятье! Мой бедный Берю! Придя открывать бак, они увидели, что я выпилил дырку в крышке…

— Быстро! Клещи, долото, молоток!

Господа в смокингах протягивают мне инструменты. Это зрелище я никогда не забуду.

Я срываю деревянный диск, потом крышку. Мои предчувствия оправдываются. Вместо одного в виски плавают два трупа: человека с кобурой и Берюрье.

Я кричу остальным, чтобы они помогли мне. Ударами кувалды мы разбиваем верх бака. Я беру Берюрье за одну руку, сэр Конси за другую. Мы вынимаем его из этого странного саркофага и кладем на пол.

По моим щекам бегут слезы.

Мой храбрый, мой верный Берю! Умер утопленный! Правда, в виски, но все равно утопленный! Значит, конец его словесным ляпам, его ругани, его обжорству и бесценным замечаниям?

И вдруг сквозь застилающий глаза туман я вижу, как огромная мокрая масса шевелится, а пьяный голос затягивает песню: «Чешите шерсть, мы же матрасники». Да, это Берю…

«Мы матрасники, братцы, мы матрасники». Я не знаю автора этого шедевра французского фольклора, но будь он благословен за ту радость, что доставил мне своей песней!

Закутанный в. одеяло и удобно лежащий на диване в кабинете Мак-Орниша, Толстяк щелкает зубами. Его тошнит, и он периодически пачкает пол. Бедняга проглотил, должно быть, не меньше двух литров скотча!

— Что с тобой случилось? — спрашиваю я. Его снизу доверху сотрясает дрожь, и он смотрит на меня налитыми кровью глазами.

— А, ты вернулся, комиссар хренов! — булькает он. — Не слишком… ик!.. быстро. Слушай, я… ик!.. тебе скажу одну вещь. Нельзя зарекаться на будущее, но… ик!.. я больше никогда не буду пить виски! Какая же это гадость! Ик…

— Ну, мой бледнолицый брат, приди в себя и рассказывай!

Он разглядывает моих спутников.

— Какого хрена тут надо… ик!.. этим типам? И чё они на меня пялятся, как… ик!

— Они помогли мне вытащить тебя из бака. Ты чуть не утонул, Берюрье! В это невозможно поверить! Давай объясни!

— У вас не найдется немного воды? — бормочет он. Я знаю, что мы живем в эпоху сенсаций, но все-таки услышать, как Толстяк просит воды, это огромное потрясение. Ему приносят стакан воды, и, к моему огромному облегчению, он выливает ее себе на затылок.

— У меня жуть как болит башка, корешок! Эти сволочи отвесили мне по кумполу такой удар дубинкой, что от него у быка запросто бы отлетели рога!

— Наверное, твои крепче приросли. Рассказывай, как все произошло.

Он рыгает с такой силой, что Мак-Орниш отлетает к стене, потом громко чихает.

— Эта мерзость виски у меня повсюду, я ей совершенно пропитался… Значит, так, пока тебя не было, я следил за всей компанией из дома Глэдис… Насчет этого (он показывает на Мак-Орниша) сказать нечего. Но вот этот (он изысканно тычет пальцем в сэра Конси) устроил в замке большой шухер! Я наблюдал за ним в бинокль. Он так орал, что я удивлялся, как это его не слышно. Наконец он ушел. Я отчалил от Глэдис, чтобы постараться узнать, что он затевает…

Берю замолкает.

— Бр-р, эта гадость сожгла мне весь желудок. Отныне я буду пить только мюскаде и божоле, даю тебе слово.

— Спасибо, я тщательно сберегу его. Продолжай.

— Думаю, — рассуждает Толстяк, — что я сделал глупость.

— Какую?

— Что вернулся в замок.

— Ты вернулся в замок?

— Да, через черный ход. Я пришел потихоньку и сказал лакеям, что забыл в своей комнате часы. Я сходил туда и спрятался в маленькой каморке как раз рядом.

— Придурок! — бешусь я. — Я ведь тебе говорил, чтобы ты был крайне осторожен.

— Вся разница между мной и Байардом состоит в том, — сообщает он, — что на мне нет доспехов, запомни это, комиссар…

— Хватит! Продолжай.

— Я прождал несколько часов в темноте Хотел, чтобы лакеи подумали, что я свалил, сечешь?

— Еще бы. Дальше.

Остальные, по крайней мере сэр Конси и сэр Констенс Хаггравент, которые закончили Оксфорд и владеют французским, с молчаливым вниманием слушают его. Мак-Орниш же поочередно разглядывает нас, стараясь по нашим физиономиям понять, о чем говорит Берюрье.

— Я дождался ночи, чтобы предпринять вылазку, — продолжает спасенный из виски. — Мне потребовалось много терпения, чтобы досидеть.

— Ты заснул? — догадываюсь я. Он краснеет

— Скажем, чуток подремал. В этой каморке было невесело, а я всегда был подвержен кастрации

Сэр Констенс Хаггравент поворачивается ко мне с озабоченным видом.

— Кажется, это также называется клаустрофобией?

— Кажется.

— Спасибо.

— Я могу говорить? — возмущается Толстяк, который боится снизить эффект рассказа так же, как кастрации.

— Можешь.