Франциска Вудворт – (Не) разведись со мной! (страница 27)
Подозрения — это одно. Однако услышать собственными ушами, как твою доверчивость превращают в повод для насмешки, совсем другое. Боль оказалась такой острой, что я едва не вскрикнула. Зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя ни звуком, ни предательским всхлипом, я медленно отступила от двери. Густой ворс ковра поглотил мои шаги; никогда ещё я не была так благодарна бездушной роскоши этого дома.
Лишь выбравшись из покоев мачехи, я развернулась и побежала к себе. Как можно дальше от этой липкой паутины лжи и обмана, которой меня оплетали всю жизнь.
Непростительно глупая.
Каждый раз, когда мачеха звала меня провести с ней время, я радовалась. Думала, она хочет видеть меня, интересуется моими делами, помнит обо мне. Я берегла эти редкие часы, потому что в них мне чудилось нечто похожее на семью.
Меня всегда ждала уже налитая чашка чая. Всегда.
И я принимала ее с благодарностью. Пила даже остывший, даже когда вкус становился совсем отвратительным.
О боги… есть ли предел человеческой подлости?!
Я была ребенком, который жадно тянулся к малейшему теплу. А меня хладнокровно, расчетливо и планомерно травили.
Больно… как же невыносимо больно.
Я остановилась у лестницы, переводя дыхание и стараясь справиться с эмоциями. Мне только упасть не хватало, переломав ноги на радость моей семейки!
Впрочем, догадаться было нетрудно, ради чего все затевалось. Мачеха расчищала дорогу собственным детям. Пока во мне теплилась магия, я была для нее помехой. Без нее же даже Милиса, со своими жалкими крупицами дара, выглядела рядом со мной блистательно: превосходила, затмевала, занимала место, которое прежде принадлежало мне. А после рождения брата я и вовсе стала угрозой. Ведь если бы моя магия оказалась сильнее его, наследницей рода осталась бы я. Здесь решает не отцовская любовь, а родовой алтарь.
С мачехой все было ясно. Но отец… за что? Я ведь его плоть и кровь. Его дочь. Неужели за столько лет он не видел, что творится под его крышей?
А потом ответ пришел сам собой.
Он ждал рождения Итара. Все это время мечтал о сыне. Сыне от любимой женщины. Именно его отец уже видел наследником. Его будущим и его гордостью.
Выбор для него, должно быть, оказался до обидного прост. Стоило однажды предать меня, банально промолчав и закрыв глаза на действия супруги, и дальше жертвовать мной становилось все легче и легче. Милиса и ее мать годами лепили из меня ничтожество: беспомощное, ненужное, такое, которое не жалко отдать на заклание. Меня вели, как жертвенного ягненка, осторожно подталкивая к пропасти.
И пусть теперь я видела всю картину целиком, легче от этого не становилось. Стоило вспомнить прошлое и ту судьбу, что они мне уготовили, как сердце сжималось от липкого ужаса. Мне оставалось лишь сделать все возможное, чтобы на этот раз переиграть бессердечных гадов, и не стать жертвой их интриг. На этот раз я не одна, у меня есть дедушка.
Мысль о нем вдруг согрела меня изнутри, как будто чья-то теплая ладонь легла на сердце. Я выпрямилась, и показалось, будто с плеч слетела невидимая тяжесть, столько времени давившая к земле. Безусловная любовь дедушки стала для моей измученной души живительной влагой. Я смахнула слезы, успевшие предательски выступить на глазах, и впервые за долгое время почувствовала, что за мной есть сила, способная свернуть горы! Собравшись, я глубоко вдохнула, вернула лицу спокойное выражение и медленно пошла к себе.
— Сестрица? Ты еще не спишь?
В мою комнату бесшумно проскользнула Милиса. Её взгляд тотчас же прилип к сундукам, уже приготовленным к отправке, и на миловидном лице мелькнула плохо скрытая досада.
«Что, уплывают мои платья из-под носа? Не успела ничего присвоить?» — язвительно подумала я, с трудом удерживая на лице безмятежность. Жаль, что я задержалась, отдавая Рози последние наставления. Иначе давно притворилась бы спящей, лишь бы не видеть эту лицемерную дрянь.
— Уже собиралась лечь, — ровно ответила я.
— А я все ждала, что ты зайдёшь ко мне попрощаться, — протянула она с нежной укоризной. — Потом не выдержала и пришла сама.
— Как видишь, мы только закончили. Ты ведь слышала: эрцгерцог Ардор желает выехать сразу после завтрака.
— Рози, набери Каро ванну с ароматными маслами, — распорядилась Милиса с такой трогательной заботой, что я едва не усмехнулась. — В дороге у нее уже не будет подобных удобств.
Я сразу поняла, что служанку отсылают нарочно, чтобы у нашего разговора не было лишних ушей. Вот только даже находясь в одиночестве, я больше не была одна. И в любой момент рядом мог оказаться слуга дедушки: для этого достаточно было сжать в ладонях маленькую и неприметную брошь. Рози вопросительно взглянула на меня, и я коротко кивнула, подтверждая приказ.
Едва дверь закрылась, Милиса стремительно подошла ко мне и заключила в объятия.
— Сестрица, ты ведь впервые уезжаешь одна, да ещё так надолго… Мне будет тебя не хватать!
Я заставила себя ответить на объятие, гадая, что же эта гадюка планирует делать дальше. Что она задумала? Не зря же уже во второй раз называет меня сестрицей. Обычно это ласковое слово появлялось на ее губах только тогда, когда ей было что-то нужно.
— Ты ведь будешь мне писать? — Она чуть отстранилась и заглянула мне в лицо с умильной, почти детской мольбой. — Рассказывай обо всем, что там интересного происходит. Обо всем-всем, что увидишь!
Забавно, уже второй человек требует от меня подробных отчетов.
— Конечно, буду, — горячо пообещала я.
Мне не составит труда писать ей о сущей чепухе: о погоде, цветочках, парке эрцгерцога и о том, что подавали к завтраку, обеду и ужину. Пусть скрипит зубами от моей очаровательной глупости.
Милиса снова крепко обняла меня.
— Ох, мне уже тебя не хватает! Даже не представляю, как буду без тебя! Мы ведь никогда прежде не расставались так надолго… А знаешь…
Мили вдруг отстранилась с таким видом, будто мысль только что посетила ее голову, при этом ее взгляд мягко, но слишком уж пристально остановился на жемчужном ожерелье у меня на шее.
— Оставь мне его, — попросила она нежно. — Это жемчужное ожерелье. Я буду вспоминать тебя всякий раз, когда взгляну на него.
«Вот, значит, ради чего ты явилась», — наконец поняла я.
— Я бы с радостью, — произнесла я, придав лицу самое искреннее сожаление, — но, увы, не могу.
Не ожидавшая отказа Милиса отшатнулась так резко, будто я ее ударила, и, слегка оттолкнув меня, почти взвизгнула:
— Тебе жалко?!
— Нет-нет, как ты могла такое подумать! — оскорбленно воскликнула я и для большей убедительности прижала руки к груди, изображая искренность. — Просто отец строжайше запретил мне хоть чем-нибудь огорчать эрцгерцога Ардора. Чтобы даже помыслить о таком не смела! А дедушка, несомненно, расстроится, если я столь пренебрежительно отнесусь к его дорогому подарку и оставлю его дома. Нет-нет, я не смею ослушаться папеньку. Прости, Мили, но сейчас я не могу. Давай потом.
Раздосадованная Милиса надула губы и хмуро уставилась на меня, явно поспешно перебирая в уме новые доводы.
— Тогда… тогда я выберу себе любые украшения из тех, что эрцгерцог обещал тебе передать.
— Мили, — простодушно удивилась я, — как же я могу обещать тебе то, чего у меня ещё нет? На все воля эрцгерцога. Вдруг он передумает или разочаруется во мне…
Я опустила взгляд и постаралась придать лицу выражение робкой неуверенности, будто сомнения вновь, по привычке, одолели меня.
Сыграть это оказалось нетрудно. Они с мачехой слишком долго и слишком усердно растаптывали мою самооценку: учили сомневаться в каждом слове, стыдиться каждого желания, чувствовать себя никчемной. Они отнимали у меня даже жалкие крохи отцовской нежности, пока я не привыкла считать себя недостойной и их. Поэтому теперь Милиса не заподозрила ни малейшей фальши.
Как красиво все начиналось: «Оставь мне жемчуг на память о себе, сестрица…»
А в итоге и о памятном знаке забыла, и от жадности посягнула на родовые драгоценности эрцгерцога Ардора. Что ж, вкус у нее, надо признать, отменный. Зато совести — ни на грамм, а наглости столько, что ею впору наполнить целое озеро.
— Главное, ничем не расстраивай эрцгерцога Ардора, и все будет хорошо, — деловито наставила она меня. — Он к тебе расположен. Ты только ничего не испорть!
Она еще раз скользнула взглядом по жемчужному ожерелью и вздохнула с таким искренним сожалением, что мне почти стало смешно. Но возможность в будущем прибрать к рукам фамильные украшения рода Ардор, очевидно, перевесила ее желание завладеть жемчугом прямо сейчас.
— Тогда я сегодня лягу пораньше, — с горячим рвением произнесла я, наивно хлопнув ресницами, — чтобы завтра, не дай Вейстерские боги, не проспать и не огорчить дедушку.
— Да-да, иди, — небрежно махнула рукой Милиса уже у порога.
Интерес ко мне исчез, да и приступ трогательной сестринской любви испарился без следа. Как и сама Милиса, шагнувшая за дверь, даже не попрощавшись.
Глава тринадцатая
К полудню кареты свернули с тракта на просторную поляну, укрытую от ветра стеной старых лип. Место выбрали идеальное: рядом журчал узкий ручей, скрытый пышными кустами, а кроны деревьев давали мягкую, благородную тень.
Стоило экипажам остановиться, как навязанная мне компаньонка мадам Беатрис Лестрис первой поспешила покинуть карету и, зажав рот рукой, побежала к деревьям. Ее знатно укачало. Я вышла следом за ней и с наслаждением вдохнула полной грудью свежий воздух. Слуги эрцгерцога принялись за дело со слаженностью, которой можно было позавидовать. Одни распрягали лошадей и отводили их к воде, другие расстилали плотные дорожные ковры, устанавливали складной стол и кресла с гербовой вышивкой на спинках.