Франциска Вудворт – (Не) разведись со мной! (страница 19)
Голос мачехи лился тягучей патокой, приторной, отравленной. Забота, которой она прикрывалась, вызывала во мне отвращение. Раньше, может быть, я бы растерялась, и позволила бы им говорить за меня. Но теперь…
— Добрый вечер, — произнесла я, глядя исключительно на эрцгерцога.
Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. И только боги знали, каких мне усилий стоило не дать ему дрогнуть. А потом опустилась в реверансе, приветствуя исключительно дедушку.
— Моя мигрень давно прошла… — Поиграем, дорогие родственнички, поиграем! — И мне было сказано, что прощальный ужин отменен.
Тишина, образовавшаяся после моих слов, легла на мою измученную душу бальзамом.
Ну же. Как вы выкрутитесь в этот раз?
Папенька резко повернулся к жене. Леди Эмилия моргнула, и на миг её лицо будто пошло трещинами: под маской заботливой хозяйки мелькнула настоящая, животная паника. Такая неприглядная, что она тут же попыталась спрятать её за возмущением, за обидой, за привычным благородным недоумением.
— Быть такого не может!
Милиса опустила взгляд в тарелку ещё ниже, почти втянув голову в плечи. Она точно желала стать невидимой, чтобы скрыть всю ненависть и злость во взгляде, обращенном ко мне. От ярости её руки дрожали так сильно, что лежащая рядом вилка забилась о край тарелки частым тонким звоном: тинь, тинь, тинь. Этот жалкий звук был громче любых оправданий.
Эрцгерцог Ардор медленно отложил салфетку. Движение было неторопливым, почти ленивым, но от него по комнате словно прошел холод.
— Отменен? — переспросил он.
Мачеха побледнела ещё сильнее и крепко вцепилась в обивку своего стула, за который буквально секунду назад зашла, словно пыталась спрятаться за ним, как за щитом.
— Недоразумение, ваша светлость. Ужасная ошибка прислуги. Я немедленно разберусь.
— Останьтесь, — тихо бросил эрцгерцог, но даже крик не прозвучал бы так жутко.
Мачеха замерла так и не сделав шага, а я направилась к деду — туда в противоположную часть стола, где по левую руку от него было свободное место. Каждый мой шаг по полу звучал отчетливо, как очень громко тикающие часы, которые что-то отсчитывали. Я наслаждалась тем, как отец побледнел еще сильнее, как на его виске выступила жилка — явный призрак бессилья. Он точно мысленно искал слова, объяснение, спасение, однако, не находил ничего, кроме дрожащей улыбки.
— Дедушка, — я впервые так обратилась к эрцгерцогу Ардору. Впервые за обе жизни! — Я боялась, что вы уедете, так и не простившись со мной. Я была не права… Мне так жаль, что я была так глупа и пряталась от вас все эти годы, не желая бередить свои раны и совсем не думая о ваших. Вы… простите меня?
Эрцгерцог изумлённо смотрел на меня и молчал, словно мысленно раз за разом прокручивая то, что я уже успела сказать и, собственно, совершенно не веря услышанному. Впрочем, не мне жаловаться — сама виновата в том, что у него такая реакция.
— Мне снилась матушка, — тихо продолжила, глядя на дедушку. — Я так давно ее не видела. Она плакала и говорила, что папушка ни в чем не виноват, и что я не должна обижать того, кого она так сильно любила… Она по волосам меня гладила… И сетовала, что нельзя давать родным уезжать с тяжёлым сердцем. Дедушка, мама ведь говорила о тебе?
Конечно, о нем. Вообще, мне, конечно, никто не снился. И о том, что мама так когда-то называла дедушку, я узнала случайно, когда в прошлом подслушала воркование отца с мачехой, который в очень пренебрежительной манере отзывался об эрцгерцоге. Тогда он достаточно громко смеялся над этим прозвищем, постоянно повторяя, что моя мать даже на официальных приемах могла так обратиться к своему отцу и великий эрцгерцог ей это позволял.
А я… только сейчас наконец осознала, как сильно мой дед любил свою дочь! Естественно, что Перолаку никогда не постичь такой любви к своим детям! Даже его любовь к Милисе — суррогат.
Эрцгерцог вздрогнул. Его пальцы, до этого неподвижно лежавшие на коленях, медленно сжались до побелевших суставов. Взгляд, тяжелый и властный, вдруг потерял сталь, и передо мной оказался не великий эрцгерцог Ардор, не глава древнего рода, перед которым склоняли головы герцоги и графы, а просто человек, который слишком долго хоронил в себе любовь. Он молчал так долго, что у меня защипало глаза и перехватило дыхание. Я уже почти испугалась, что сказала лишнее, что коснулась того, к чему прикасаться не имела права даже я.
Его стул с тихим скрипом отъехал назад, и этот звук в наступившей тишине показался мне оглушительным. Дедушка был высок, с прямой осанкой и явно военной выправкой, величественен, но прямо сейчас в каждом его движении скользили напряженность и осторожность, словно он боялся спугнуть меня. Словно не верил, что стоит ему сделать шаг и я не исчезну, не отпряну, не убегу, вновь обвинив в смерти матери…
Я смотрела на него задрав голову и внезапно почувствовала себя совсем маленькой. Не взрослой женщиной, прожившей две жизни и слишком многое знающей о предательстве, боли и смерти. Не наследницей и не пешкой в чужих руках, а девочкой, которая когда-то потеряла мать и так отчаянно испугалась новой боли, что предпочла отвернуться от единственного человека, который мог разделить её горе. Губы дедушки дрогнули, так словно он хотел что-то сказать, но не смог. Лишь выдохнул рвано и глухо. А потом он наклонился и обнял меня. Крепко и почти отчаянно. Одной рукой он прижал меня к себе за плечи, другой осторожно коснулся моего затылка, как будто приглашая меня прижаться к его груди щекой. Я чувствовала, как его ладонь подрагивала на моих волосах.
И я не выдержала.
Слёзы хлынули сами. Я вцепилась в его камзол, уткнулась лицом ему в грудь и впервые за очень долгое время позволила себе плакать не из страха, не от бессилия, не от злости, а от облегчения. От того, что меня не оттолкнули. От того, что меня всё еще ждали.
— Глупая девочка, — прошептал эрцгерцог. — Моя бедная, упрямая, несчастная девочка… Как же ты могла подумать, что я ждал от тебя извинений?
— Но я… — попыталась возразить я, всхлипнув. — Я столько лет…
— Ты была ребенком, — перебил он, но не грубо, а так, что спорить стало невозможно. — Дитя, потерявшее мать.
— Я обижала вас, — прошептала я. — Отворачивалась. Никогда не отвечала на письма. Не приезжала к вам. И даже когда вы сами…
Голос сорвался, прошлая жизнь и эта, слились хороводом воспоминаний о том,
А он всё равно приезжал. Не навязывался и не требовал, хотя имел на то полное право. Просто приезжал, снова и снова.
— Я должен был быть настойчивее, — прошептал дедушка.
Я резко подняла голову, заметив, как в уголках глаз дедушки блестит влага. И от этого у меня внутри всё перевернулось.
— Нет, — выдохнула я. — Не говорите так, пожалуйста!
На его губах появилась слабая улыбка.
— Значит, мы оба будем учиться не брать на себя чужую вину?
Я невольно улыбнулась.
— Мама называла вас «папушка», — сказала я, не отводя взгляда. — Правда?
Его лицо изменилось мгновенно: дрогнули ресницы, взгляд стал рассеянным, словно он смотрел куда-то вдаль. Туда, где моя мать была еще жива. Где она, смеясь, могла нарушать этикет на официальном приеме и называть грозного эрцгерцога смешным домашним прозвищем. И где он позволял ей это потому, что любил.
— Правда, — ответил он едва слышно. — Только она одна.
Я снова уткнулась ему в грудь.
— Значит, мама говорила о вас, — прошептала я. — Даже если это был просто сон… она любила вас, теперь я знаю это…
Дедушка неловко погладил мою щеку, как будто давно отвык от таких жестов.
— Она была доброй, — сказал он. — Упрямой и слишком доверчивой к тем, кого любила, но при этом беспощадной к тем, кто причинял боль слабым. Она смеялась так, что в доме становилось светлее. А когда родилась ты…
Его голос оборвался, а я затаила дыхание.
— Когда ты родилась, она написала мне письмо, — продолжил дедушка после паузы и процитировал строчку из письма. — «Папушка, у неё твои глаза и твой цвет волос. Боюсь, характер тоже будет нашим общим. Приезжай скорее, ты должен увидеть свою внучку».
— У вас есть это письмо? — прошептала я.
— Есть, — дедушка чуть отстранился и посмотрел на меня. — Я храню все, что связано с вами…
Слезы снова покатились по щекам. Сколько же всего у меня отняли? Драгоценные воспоминания, которые могли быть и которых не стало. Письма матушки, рассказы о ней… Тепло и нежность. У меня отняли любящего дедушку, и сделали так, чтобы я сама считала это своим выбором. Много лет мачеха с Милисой настраивали меня против него, с попустительства отца, но это не оправдание. Чем я думала? Где были мои мозги?! Ради их дешёвого одобрения отталкивала единственного, искренне любящего меня человека. Только в этот момент я в полной мере осознала, как много потеряла в прошлом.
Перолак Диэйт. Только от имени отца внутри яркой свечой вспыхнул гнев, но я потушила его. Сегодня я получила назад не оружие против отца и мачехи. Я обрела семью.